Знаете ли вы что-то о демонах? Не думаю. По крайней мере я и сам не знал до тех пор, пока к дому достопочтенного пана Эрнейда не пришел гость из Брумы, облаченный в дорогие меха и со свитой верных ему бледнолицых последователей. Пан сразу узнал того. Фигура стояла у ворот его поместья ожидая приглашения войти, пока его люди, среди которых был и местный мельник, как по колдовству, расходились прочь, выполнив известный лишь им безмолвный приказ. Эрнейд вышел и жестом пригласил гостя, но тот по прежнему стоял до тех пор, пока из глотки владельца земли не вырвалось одобрения зайти к нему, и фигура двинулась внутрь. Приближаясь к ставням, пан заметил, что за спиной гостя чудным образом появился ещё один человек, более «живой», как можно было его описать на первый взгляд под светом луны, ибо излучал он время от времени хоть какие-то присущие роду человеческому эмоции и не тяжил себя возможностями полакомиться угощениями со стола. Гость подошёл ближе и показав странный символ костлявой рукой, зашёл в дом, стараясь идти как можно тише и не нарушать видимый лишь ему покой старого особняка. По пятам зашагал и неизвестный подчинённый, который в силу своей осознанности ситуации, знал для чего пришел и какую роль ему придется сыграть в предшествующем событии в старом имении западного рода Брумских Урневаров. Внутри усадьбы все было как положено дворянскому чину того времени, чем владелец сильно гордился, подвесив над камином голову горного оленя. Дорогая мебель из Новака, южные Нильфгаардские ковры, сталь и сверкающее серебро; упомянутый камин из жёлтого кирпича и заботливая жена, которая сразу же ужаснулась, когда увидела того, кого привел её муж в ночь на шестой день зимы и о ком читала в запретном, и не менее еретическом труде безумца из востока. Фигуру, словно под копирку описанию со страниц Пяти, пригласили за стол, и отказавшись, та сняла капюшон, подав плащ своему помощнику, фамилия которого относилась к старому роду Боро. Последний с почтением снял остатки мантии со своего хозяина и убрал подальше, дабы та не портила вид почетной усадьбы своей тоской и простотой пошива. Испуганная жена, едва собрав на языке слова приветствия и дружелюбия, пригласила всех в библиотеку на второй этаж, куда и направились трое. Сама же женщина, в ужасе, пошагала на кухню, оставив все свои дела на тройку прислужниц, которых парой минут назад буквально заперла в кладовке, стараясь избежать слухов о нечестивости гостя, который посетит их высоковерующий дом. И не прогадала. Если бы соседи узнали о том, кого именуют Хольвером (а знали о нём лишь дурные байки из книг со сказками), это означало лишь падение и без того шаткой репутации пана Эрнейда, ведомого своими заигрываниями с потустороннеми силами. Но так или иначе, дурной дух, оставшийся в комнатах, где бывал Вальхейм, все ещё витал в нём достаточно долго, и лишь сильный холод на улице и недостача дров для камина не давали хозяйке в спешке открыть окна или выбежать на мостовую самой, не говоря уже о суеверных служанках родом из деревни, которым приходилось напоминать жене пана, что дом буквально пропитан злыми силами. Пан Эрнейд пригляделся в фигуру при свете свечи. Бледное лицо Хольвера не излучало ужас, и не олицетворяло тех сказок, о которых говорилось в книгах о его роде. Это был среднего роста мужчина в дорогом камзоле, части которого были украшены дорогими нитями и шёлком. Лицо слишком аристократическое, подтянутое и слегка грубое, более северное, нежели у здешних, более южное, с нотками смуглости. Худой, практически до костей, Хольвер, казалось, не говорил в привычной здешним манере, он шептался настолько громко, настолько позволял его голос, отчего некоторые слова дополнял или повторял сам Боро, стоя ближе всего к его повелителю. Пан признался себе, что последний из Хольверов является прекрасным собеседником и крайне эрудированный, и тот с лёгкостью смог бы стать учёным или общественным деятелем, если бы не голос и слишком спокойные повадки, что являются больше минусом, нежели плюсом, для опытного оратора. Так ли иначе, разговор начался с медленного темпа и время от времени доростал к тому, что Эрнейду приходилось брать паузы и время для размышления, ибо его разум явно находился на несколько ступеней ниже его собеседника, но как помнит служанка, подслушивая разговор, Хольвер редко парировал хозяина дома, даже позволяя тому отходить от известной только им темы разговора. Позже она расскажет остальным то, что смогла расслышать в словах Эрнейда, стоя за дверью в лабораторию пана. «Я питаю глубочайшее благоговение перед вами, достопочтенный гость, но боюсь, что я хочу разорвать наш с вами контракт. Причиной тому стала моя жена, а точнее ребенок, который вот-вот появится, и я все же решил изменить свою жизнь на лучшее, оставив позади то, о чем я писал в гневе на этот мир, питая к нему лишь злобу и ненависть. Сейчас, с появлением Несси, которую мы уже окрестили именем предка, мне в голову вернулось понимание того, для чего, или для кого, мы живём в этом мире. Согласитесь со мной, достопочтенный, нет большей радости для отца, нежели увидать продолжение его рода в успехе и богатстве, и потому я решил лично пригласить вас сюда и оповестить о разрыве наших исключительно деловых отношений. Но поверьте, я всё ещё рад вас видеть в моём доме как гостя и друга семьи. Уверен, вы будете отличным крёстным для Несси, а моя супруга завтра испечет вам малиной пирог, обещанный ещё парой дней назад мной в письме вашему другу Боро.» Неизвестно, что же ответил Вальхейм своим едва различимым голосом, но последующие события в дороге, связанные с пропажей пана Эрнейда, явно связывались исключительно с этой фигурой, имя которой не знал никто в доме, кроме скромного сквайра Боро и самого Эрнейда, заключившего с древним повелителем тайный пакт, целью которого, вероятнее всего, становилось превращение мужчины в бессмертное существо, питающейся кровью и плотью своих жертв в тенях. Неизвестно и то, почему жена пана попала в лечебницу с сильным душевным расстройством, которое заставило убить суеверных служанок в винном погребе странным клинком, перед этим проведя ритуал жертвоприношения неизвестным силам, именуемыми жрецами Солнца Древними. Так или иначе, это дело так и закончилось ничем, ибо кого винить, если мало кто слышал о нем, а ещё меньше видели его, гуляющего среди людей без покров и мантии. Но сам факт проявления некоего ритуала поклонению слишком потревил округу, и слухи о возрождении какого-то, не менее древнего ужаса, начали появляться в бытовых разговорах обречённых в веру в потустороннее крестьян.
