Одобрено Минья Лейвин | Пепел прошлого, холод будущего. // korvalol

[Neznali ne skromniy]

Настоятельно рекомендую читать под музыкальное сопровождение, чтобы Вы полностью погрузились в атмосферу.

***

***

Распад Великой Империи.
Всему в нашем мире свойственно принимать своё завершение и конец. (с)

Начало Великой Чистки.
Утро начиналось с протяжного звука духовых инструментов. Отодор требовал от нас проявления лучших качеств воина: мужества, храбрости и верности своему делу. Безусловно, среди высшего офицерского состава ходили неутомимые слухи об искусном мастерстве нашего противника - но это лишь показывало, что наша ставка не собирается его недооценивать. Офицер Корн из рода Блейквейл медленно готовился к построению, которое пару секунд назад отбил духовой военный оркестр. Одевать его тяжелые доспехи было по-настоящему тяжелой работой: каждый элемент брони было необходимо натягивать на свое тело в исключительной последовательности, не создавая перевеса, не склоняя офицера вправо или влево. Шлем одевался последним - но нужно было всегда следить за тем, чтобы он был закреплен - и чтобы каждый элемент: от перчаток до начавших предательски ржаветь лат дополнял друг друга и не оставлял открытых мест для стрел и уколов противника. Целые колонны солдат собирались на плацдарме и готовились слушать наставления своих командующих - что ярко указывало на отточенную дисциплину. Корн был одним из самых ярких офицеров и подавал большие надежды своим умением вести тактические маневры. Он сделал ставку на свой отличительный навык - ударные отряды конницами.

Этот офицер слишком хорошо помнил голодные времена дифтерии, зараженной воды, умирающих по улицам людей, полных миазмов и смрада. Когда никто не был готов помочь людям, а магические существа - выходившие чистыми из эпидемий, пожаров, разбоев смотрели на людей с высока - только Корона, только Корона была готова протянуть им руку помощи. Людской офицер был готов сражаться за благополучие своего народа, за свое государство верой и правдой. Его речь началась с того, что он решительно вынул меч и выставил его перед собой... - обратив на себя внимание всего своего войска.

— Мое имя Корн - и если кто из Вас это имя не слышал, черт подери, то я не знаю чем они занимаются когда готовят рекрутов. - аудитория ответила небольшим смешком, а офицеры нахмуренно переглянулись - Империя, которой мы служили верой и правдой, плотью и кровью, распадается у нас на глазах. Наши дети и жены будут находиться в децентрализованных руинах или в рабстве у наших захватчиков - и потому нам, как никогда раньше нужно взяться за оружие и объединиться против общей угрозы!

Те же вещи, что говорю сейчас я вам - говорят в каждом штандарте, в каждом дивизионе, ибо каждый, кому дан разум осознавать тяжесть текущей ситуации понимает: здесь либо они, либо мы!“

Эльф почтенного возраста начинал свой день с утонченного распорядка, полного искусно выстроенных и отточенных привычек. Он медленно поднялся из своей томной обители, слегка смахнув со своих ног куски ткани, прикрывавшие его во время сна. Его разум медленно приходил в себя после долгого отдыха и медленно набирал концентрацию - необходимую любому магическому существу и составляющему его отрадную часть сущность истинного таланта. К’Эй Лейвин занимал в общине местных эльфов привилегированное положение как один из самых талантливых и мудрых магов, чей острый ум имел мощность куда более разящую, чем любой меч.

На протяжении практически всей своей жизни одной из главных задач Лейвина была преподавательская деятельность - он содержал Библиотеку, также известную как Либрариум - гордость имени Лейвин, отстроенную его предками. Основным предназначением этого отдаленного места было содержание магического знания - и именно поэтому Либрариум часто избирался им для проведения занятий с самыми магически одаренными из всех детей эльфов. Именно там и обучался его сын - К'Эй Лейвин, считавшийся магически одаренным, как и каждый эльф мужского пола, входящий в род Лейвинов.

Несмотря на природную одаренность, свою мудрость К’Эй набирал через года, томно пробираясь через них, как через задымленное поле битвы, полное ловушек, разочарований, предательств и сокрушительных триумфов. Он медленно накинул на себя свои сложно сотканные одеяния, используемые им как мнемонический инструмент для концентрации, для удобства и как индикатор его высокого положения. Его разум медленно приходил в здравие и он медленно взял в правую руку свою верную старую трость с высеченными на ней рунами на древнем мертвом языке.


Последние несколько недель его разум источал неистовую боль: ему все время казалось, что тех, кому он преданно служит как Старейшина деревни, ожидает огромная опасность. Именно для этого он обращался к единственному источнику, который мог считать достаточно авторитетным: Древние Писания. Эльфы относились к своим предкам и их наставлениям с необычайным пиететом и потому было неудивительно, что даже такие умудренные опытом и многоуважаемые мудрецы как Лейвин то и дело обращались к ним для поиска ответов на свои вопросы.

Он медленно покинул свою причудливую обитель и, оставляя за собой длинный след из ткани собственных одеяний, направился в местную библиотеку. По дороге его встречала его верный помощник Ли Кафей - эльфийка в расцвете сил, которая часто пыталась оказывать мудрецу помощь дабы почерпнуть часть его знаний.

Поначалу их общение - … сам процесс сложно было назвать общением, скорее бесчисленные попытки Ли достучаться до К’эя путем длительных работ в библиотеке, сортировок книг, переводов Писаний и просто монологов Ли о том, какая честь для неё - работать со столь высоко почтенным магом - было, мягко говоря, безответным. Однако К’Эй - не будь сам в прошлом таким же чрезвычайно (можно сказать, опасно) любопытным искателем знаний иногда проникался к Ли сочувствием и пользовался её услугами. Таким образом, антагонистическая парочка наконец получили возможность работать вместе.

— Господин Лейвин! - воскликнула Ли своим ярким фальцетом, и, подбежав к старику придерживая в руках учебник о рунической лого графике, начала “дневной рапорт”, пытаясь угнаться за идущим в библиотеку Лейвином:

— Господин Лейвин, я вместе с мистером Ги обнаружила в местной библиотеке несколько книг, посвященных ереси Мехрунеза. Я, конечно, не поверила его заявлениям - как вы меня и учили - и потому проверила все сама, и в нескольких томах по истории народа Аен Селл’ме я действительно встретила что-то похожее: упоминания некой “Дикий Гон” - и вот уже после такого количества совпадений мне стало не по себе. Неужели правда - у нас были обнар....

— Девочка. - перебил её Лейвин - Тебе нужно прекратить вдаваться в детали сборника сочинений по Империи. Наши академики еще не достигли консенсуса по поводу правдивости написанного в этих бумажках - словно отстукав приговор, заключил Лейвин.

— Но госп-?.. - вопросительно добавила Ли, словно спрашивая, начал ли Лейвин заниматься историческим ревизионизмом. Она также хотела рассказать Лейвину про слухи, касающихся “всадников”, которых недавно видели возле общины - но картина, способная их описать, была через чур замазанной и Ли не стала тратить время столь занятого эльфа на подобные глупости.

— Мы оставим эту тему на данный момент. Мы почти у библиотеки. - Но откуда там эта книга? - подумал про себя Лейвин, находясь в ужасе: он, казалось, мог себе поклясться, что уже давно уничтожил все книги с упоминанием истории Мехрунеза, чтобы не один талантливый ум вроде молодой Ли не мог быть отравлен его отвратительным влиянием. Внутри старика открылся истинный ужас, медленно пожиравший его концентрацию - девочке нужно было прервать доступ к этой информации любой ценой, а потому Лейвин - в прошлом академически изучавший эльфов Аен Селл’ме - солгал своей помощнице.

Ли раскрыла свою книгу и, сформировав из пальцев мнемонический жест, напоминавшей ей точную комбинацию мыслительных процессов для генерации заклинания, зачаровала чернилы в своем дневнике, сделав еще одну пометку. Через несколько секунд она вскинула пальцами, заставив написанное сгореть маленькими фиолетовыми осколками, которые - будучи совсем не горячими - медленно опали, пройдя по листам книги. Теперь прочесть записанное могла только она или более сильный маг, что взломает её защиту.

Господин Лейвин был прав: она была через чур наивна.​

 

[Neznali ne skromniy]

Они пришли из ниоткуда. Эльфийская деревня пылала огнём, местная стража собиралась в трапециевидное построение, кто-то использовал магию для рассеивания дыма, который собирался вокруг обороняющихся таинственной змеиной завесой, предвосхищающей гибель. Несколько магов встали за спины стражников, взявшихся за щиты. На востоке от вставших на защиту уже догорающей деревни разбегались мирные жители, в которых летели задымленные стрелы. Приземляясь в тела, они тлели в окружении убивающей стихии - температура все повышалась.

Ставка Корна - командующего людей, который совсем недавно построил свое войско на плацдарме после победы над основными эльфийскими корпусами, использовал стратегию рейдерских атак - кавалерийские корпуса один за другим штормили деревню, рассекая мечами самых стойких первой волной сокрушающей конницы, и поджигая факелами деревянные структуры - второй. Третья волна конницы несла разведывательную роль: их задача была в созданной суматохе выследить противника и передать информацию штурмовому гарнизону. Потерянных одиночек кололи копьями.

Эльфийскую стражу застали врасплох: первая волна рейдеров изрубила их командира и его приближенных, а пожар прекратил их тактическое взаимодействие. В итоге в первое время атаки защитники деревни не могли встать единым фронтом против атакующих.

Позади охраны стоял молодой волшебник, который был слишком юным, чтобы оказывать должное сопротивление. Он как мог и использовал свои магические умения для рассеивания дыма, который мешал эльфийской страже видеть, и отказывался оставлять их по приказу:

К эльфу-юнцу подошел принявший на себя командование боец из деревенской стражи и упал перед ним на одно колено. Его черный шлем, покрытый сажей, уже давно под плавился и прореагировал с кислородом. Он кашлял: его легкие были отравлены диоксидом углерода, и, казалось, он доживал свои последние секунды с “припаянным” словно термо сваркой мечом в руке. Он кашлял, из забрала шлема текла кровь, которую он сплевывал.

— ”Тебе... - измученно выкашливал солдат - необходимо предупредить Старейшего. Быстрее..” - юнец, нетронутый ужасом пепелища за счет своей юркости и его таланту в контроле воздушных масс, за счет которого он смог лишить кислорода огонь в его комнате и спастись, отрицательно кивал. Перспектива оставить своих умирать пугала его, и он явно дал понять, что это не входит в его планы.

В ответ на это оперевшись на меч, держать и использовать который приходилось влитой в броню рукой с крайней степенью термических ожогов, боец встал и указал рукой на последнего эльфийского волшебника с боевой специализацией. Он создал вокруг юнца ауру, и, направив правой рукой её движение, вытолкнул юношу с обороняемого пригорка силой невидимой стены.

— Предупреди Старейшину! - было его единственной миссией. Юноша был в ярости из-за того, что ему не дали, не позволили остаться, но теперь возвращаться было уже слишком поздно.

Он видел последние секунды эльфийской стражи своими глазами: огромное количество калящих стрел лавиной обрушились на держащих оборону эльфов, многие из которых выстояли за счет боевой магии и щитов. Затем ударная армада из скакунов на окованных черным железом конях во главе с пикинером, чей шлем был испещрен красными перьями обрушила мощь копий на защитников. Боевой маг сконцентрировал несколько воздушных масс, которые пневматической силой ударили по одному из всадников, откинув его прямо на скаку в ближайшее дерево и надломило ему спину.

На оставшихся не хватило силы и концентрации: скакуны настигли эльфийскую стражу и ударили в их щиты и броню пиками на огромной скорости с беспрецедентно высоким импульсом. Фаланга была разрушена, и юркнувшие внутрь всадники начали вырезать стоящих насмерть эльфов.

Юнцу нужно было предупредить Старейшину...

Оба Ли и Лейвин находились в эльфийской общине, состоящей из около сотни миролюбивых, но умеренно вооруженных эльфов. Лейвин жил в относительном отречении, но часто встречался с местными жителями когда помогал им решать их проблемы или когда доходил до библиотеки. В глубине своей души Лейвин глубоко переживал за судьбы своих соседей, он понимал - что его мощь так же является и его непосильной ответственностью. Молодые эльфы могли назвать его брюзгой, ворчуном или просто “странноватым” - но никто никогда не осмеливался назвать его слабым или тем более пригласить его на магические дуэли.

Сама культура магических дуэлей увядала в местной общине - что было его диковинным отличием. Длительный период спокойствия привел местных эльфов к осознанию мощности коллективного содействия, и потому горделивый эльфийский индивидуализм медленно притуплялся и открывал плацдарм для взаимопомощи.

Показалась библиотека - отстроенная от горы деревянная структура, окутанная мощной фиолетовой аурой, одной из немногих способных задерживать не только мощность заклинаний, но и физических объектов - признак искусного наложения защитных чар.

К’Эй никогда так не спешил - и Ли это подметила. Её меткий ум - как для человека, который длительное время работал в библиотеке с мельчайшими из деталей - не мог этого упустить. Лейвин медленно вогнал свою трость в мягкую землю и, представ перед библиотекой, раскрыл её проход, притупив фиолетовое свечение вокруг. Он заметил, что возможность использовать его холодный разум увядает с каждым днём: он слабеет, и очень скоро он не сможет обеспечивать безопасность своей деревни...

Он бежал, спотыкаясь, разрывая ветки одну за другой. Его кровоточащие раны встречались с деревянными выступами - и последние болезненно обламывались, оставляя в его мягкой элегантной коже деревянные засечки. Он держал свое левое плечо правой рукой и, то ли дело падая на колени и поднимаясь, продолжал бег. В его глазах выступали слёзы. Предупредить. Старейшину. Предупредить. Старейшину - думал про себя юный эльф, который слышал за собой движение конной армады, которая не могла продолжать движение из-за густоты листвы, которая резала его нежную кожу, словно он проходил через тысячи маленьких въедливых лезвий. Ощущение напоминало агонию.

Вместе с бегом маленького эльфа в сторону единственного убежища во всей округе - вокруг разбегались и разграблялись целые эльфийские деревни. Стрелы разлетались лавинами, мирные жители, чьи крики составляли зловещую симфонию, откликались в горах. Пожары, нещадные пожары застилали всю округу, и черные задымления затмевали небо. Эльфы отправлялись в леса, поджигая тропы, по которым они отступают, что иногда обрекало тех, кто не успел спастись на вырезание конницей Корна.

Горделивый всадник с красным оперением на шлеме - лидер операции и преданный слуга Империи Отодор - направлял свои бесчисленные армады, которые преследовали спасающихся эльфов и кололи их одного за другим, стремился к последнему нетронутому месту глубоко в лесах, куда все эльфы - каждый - направятся для концентрации своей боевой мощи. Время было на исходе: каждая секунда на счету. С одной стороны были Эльфы, бежавшие ради своего спасения, и с другой стороны - конницы Корна, поставившие стратегическую цель - их полное уничтожение.

Началась гонка за спасение судьбы тысяч эльфов.”

Тем временем, в последнем из убежищ в округе...

К’эй - до конца не понимавший глубину происходящего в округе и и расследующий лишь слухи, остался последним Старейшиной деревни, которая может стать последним убежищем для эльфов, переживающих ужасную трагедию.

Он подошел к библиотеке и сразу попал в густо заполненное помещение из лакированного дерева, где часто проходили академики, занятые изучением магических искусств. Библиотека, в которую он попадал отстраивалась на протяжении столетий его отцом, отцом его отца и практически всех известных летописи его предков.

Библиотека, сохранявшая древние тайны эльфийских искусств, наполнялась знаниями каждое поколение.

Через время к этой отдаленной от эльфийской общине библиотеки подбежал израненный и державшийся за свое плечо эльфийский юноша, которому удалось спастись от одного из нападений. Он заметил покрытую аурой постройку и сразу понял, что её населяют именно эльфы.

Завидев стоящую у входа Ли, он тут же навзничь упал практически перед входом в библиотеку. К’эй остался у входа в здание и анализировал ситуацию, сопоставляя то, что он знает с тем, что он пытается узнать.

Благодаря самоотверженному поступку молодого эльфа Старейшина вовремя узнал о надвигающейся опасности и тотчас отправил Ли предупреждать местных стражников. Мальчика решили оставить в библиотеке, так как до деревни было относительно далеко.

Перед Лейвином встал беспрецедентный по своей сложности вопрос: как ему поступить? Он нужен своему народу - но он не мог оставить позади свою Святыню - библиотеку, содержавшую бесценные знания - сокровища десятков поколений. Её нельзя было оставлять людям - но это значило, что Старейшина не смог бы помочь своему народу.​

 

[Neznali ne skromniy]

Эльфийская стража была оповещена. По округе начал раздаваться звонкий тревожный набат, сотрясавший алюминиевые стенки колоколов, собиравших эльфов со всей округи. Израненные, боеспособные, потерянные - во всех возможных состояниях жертвы конницы Корна сбегались в местную общину.

Лейвину было необходимо принять самое трудное решение в своей жизни...

Эльфы приготовились к обороне и вскоре начали встречать огромное количество беженцев с ближайших сожжёных деревень, многие из которых просили вооружить их для того, чтобы они могли присоединиться.

Красноглазый лесной пожар зловеще надвигался на деревню. На востоке можно было обнаружить языки пламени, которые очень скоро освободят дорогу коннице.

К обороне деревни подготавливали все доступные резервы: те из эльфов, что были небоеспособны, готовились к переброске на Север - не зная, что они были уже де-факто окружены.

Лейвин решил помочь своему народу - что означало лишь одно: ему придется оставить вверенный ему пост. Он взялся за свою трость и, покинув пространство библиотеки, снова окружил её тем же защитным фиолетовым свечением, что было до этого.

Он отправился на поиски Ли, которая, скорее всего, по своей назойливой легкомысленности уже затерялась в существующей панике. Он шел медленно, откровенно мучительно - пока вокруг него бегали эльфы, неспособные найти себе место.

Еще никогда здесь не было так людно - окруженная лесной рощей деревня становилась плацдармом для последнего сражения, пока последние из восточных деревьев догорали.

Через несколько секунд из дыма, огня и падающих деревьев в прямой видимости с готовыми эшелонами эльфов показались штандарты Корна. Его декоративные элементы медленно расплавились в результате длительных боев, и начинали напоминать скорее дьявольское, устрашающее свечение. Колонны из эльфов и их воздвигнутых на скорую руку оборонительных сооружений смотрели прямо на противника - эшелоны из пехоты и конницы, которые медленно вытекали из срубленных деревьев по разработанной людьми тропе.

Гонка закончилась. Эльфы могли дать отпор - но какой стратегией?

Около семь с половиной тысяч эльфов выстроились защитной фалангой, поставив позади неумелых лучников и крайне умелых, но немалочисленных боевых магов.

Им противостоял корпус из десяти тысяч и двухсот человек, три тысячи из которых были регулярными кавалеристами. Корн склонил голову, бросив хищный взгляд в сторону противника, и отдал команду о наступлении как только формирование трёх фаланг со стороны кавалерии было завершено.

Люди решили отказаться от поддержки лучников дабы исключить огонь по своим, и через несколько секунд вся мощь Имперской армии была обрушена на собравшихся по несчастью эльфов, держащих оборону.

К этому моменту к битве подоспел Лейвин, вставший позади магов, которые отвечали лишь учтивыми кивками. Внезапно К’Эй осознал, что его проблемы с концентрацией были все еще на месте: он не мог направить ментальные способности своего мозга на формирование нужных комбинаций.

Первая волна кавалеристов, набравшая скорость, бежала прямиком к выстроенным эльфам. Один из эльфийских офицеров отдал команду об открытии огня - и неумелые, летящие вразнобой стрелы то ли дело долетали до кавалеристов и сбивали лишь некоторых из них прямо на скаку. Эльфийские лучники показали себя отвратительно. Последние секунды до прямого столкновения.

Первая волна людской кавалерии ударила по фаланге из эльфов и некоторые из всадников встретили значительное сопротивление: на этот раз успевшие подготовиться эльфийские войска отвечали копьями, коля лошадей, и заставляя упавших всадников падать позади эльфийских щитов, где они были обречены.

Через несколько минут боя кони, люди и эльфы смешались в пучине не стихавшей битвы. Фронт из эльфийских щитов, вставших на защиту лучников и магов, был раздроблен. Вторая линия кавалерии уже готовилась уничтожать беззащитную стражу по старому сценарию - именно тем же способом, который использовался для сожжения других эльфийских деревень.

От К’Эя ожидали решительности, того, что он поведет магов за собой, но внутри разума опытного волшебника каждый элемент, необходимый для вызова заклинания разлетался вдребезги, картина была смешана из-за огромного страха.

Через несколько секунд один из молодых волшебников окрикнул Лейвина: - “Смотрите, это Ли!”

Эльфийка оказалась прямо в середине суматохи, так как пыталась сообщить всю известную ей информацию местному эльфийскому офицеру. Она сообщила то, что ей передал добежавший до деревни юный маг - и за счет этого обеспечила эльфийскому штандарту стратегическое преимущество. Теперь они знали стратегию Корна - и именно поэтому догадались ответить копьями, а не просто стоять за защитами.

Принятое ей решение оказалось чрезвычайно опасным: люди, бросившие в атаку самых мощных конников в первом порыве наступления с серьезными потерями разломали укрепления эльфов, и теперь Ли была практически беззащитна перед надвигающимися на неё кавалеристами.

Вторая ударная волна из кавалеристов, вооруженных одноручными мечами, готовилась наносить точечные удары. Она подняла руки перед собой и, выставив одну из них, подняла заколотую раненую лошадь в полном обмундировании для того, чтобы бросить её в нападающих.

Это помогло ей сломать ноги некоторым из лошадей, однако количество всадников все еще оставалось огромным. Они все надвигались на занятых боем с упавшими или пытающимся отступить с боем частями первой фланговой атаки людей.

В этот момент К’Эй понял, что именно от него зависела жизнь девочки. Практически всю свою жизнь он провел в отречении, посвящая её исследованиям теоретических концептов и обучая талантливых эльфов, стоявших сейчас рядом с ним, ставшими его братьями по оружию. Их нельзя было подвести.

К’Эй снова откинул свою трость. Элементы формирования заклинаний, которые раньше разбивались на мелкие ментальные частички в его голове, теперь кристаллизовались. Они не были ошибкой - они были, стали самим заклинанием.
К’Эй направил за собой около десятка магов разного уровня мастерства и сам возглавил их прибытие к центру сражения.

Корн, находившийся на своем коне, пребывал в нескольких сотнях метрах от сражения и готовил третью - ранее не использованную ни в одном из сражений линию атаки, состоящую из легко бронированных солдат на крайне маневренных лошадей с лишь одной функцией: уничтожение приоритетных целей.

Лейвин внезапно нашел в себе силу, которую не мог, казалось, почерпнуть ни из одного учебника или каких-либо древних писаний. Его покидала мнемоника, ему не нужно было помнить - он создавал. Он рекомбинировал саму фундаментальную структуру своих познаний о тайных искусствах - лишь для того, чтобы спасти тех, кто ему дорог.

Через несколько секунд после того, как Лейвин встал на путь наступавших, он обрушил на них шторм из летящих ледяных осколков: продукты конденсации водяного пара в воздухе начали кристаллизоваться и твердеть, а затем разгоняться на крайне высоких скоростях. И хоть каждая из них обладала крайне малым весом, импульс от удара огромного количества маленьких острых частей суммировался - и этой силы становилось достаточно для того, чтобы отбросить всадников.

Маги последовали примеру Лейвина - некоторые из них подбегали к упавшим дезориентированным всадникам и, концентрируя в своих руках огненную массу, спекали людей прямо внутри их брони.

В ответ на это Корн отдал приказ об открытии огня. Небо заполнилось стрелами - таким количеством, на которое не смогло бы ответить эльфийское войско.

Самые молодые и неспособные быстро защитить себя маги стали жертвами обстрела и пали сначала на колени или локти, а затем, через пол минуты, начали обессиленно падать истекая кровью.

Лейвин выстроил вокруг себя и - по счастливой случайности - воинов, бившихся рядом с ним, ледяную волну, отдававшую приятным холодом, контрастно спасительным с лесными пожарами, который принес противник. Эльфийское войско перегруппировалось, однако через время стало понятно, что большая часть эльфов были убиты.

Под конец обстрела из семи с половиной тысяч эльфов осталось около двух. Люди же потеряли около трех тысяч элитных кавалеристов.

Лейвин вошел в состояние абсолютной, непререкаемой боевой концентрации. Он направился вперёд, умеренным шагом, навстречу противника. Испещренный красным оперением шлем Корна, уже приготовившего оружие, находился на фоне лесных пожаров и сгоревших деревень. Лейвин оставлял за собой ледяную гряду, защищавшую эльфийские гарнизоны от стрел.

Начался дождь, заполнявший почву водой...

Третья волна атаки должна была положить конец сражению. На этот раз эльфы избрали тактику акцентированного контрнаступления, так как на этот раз им противостоял мало бронированный, но манёвренный оппонент. Тысячи лошадей были брошены в бой, и округу снова окружил звук громких духовых инструментов. С них начался день и ими он ныне заканчивался.

Лейвин ускорил свой шаг и практически перешел на несвойственный ему бег, направляя в рвущегося в бой тяжело бронированного Корна сотни маленьких ледяных осколков. Корн, маневрируя, отражал их щитом, однако когда дистанция между ними сократилась на десятки метров верная лошадь главнокомандующего людей была сражена встречной силой, создаваемой атаками Лейвина и Корн, взявшись за свое оружие, спешился. Он, сохраняя решительный шаг направлял свое войско на векторы атаки: - “Вперёд! Ударить по правому флангу!” - пробегающим мимо него офицерам, которые затем вели за собой несколько всадников.​

 

[Neznali ne skromniy]

Лейвин указывал на самые уязвимые участки фронта, которые тут же заполнялись боевыми магами. Многие из них погружаясь в битву буквально сгорали до тла, отдавая всю силу свою разума и тела для сохранности эльфийского avant-gardé.

Корн не торопился давать прямой бой могущественному эльфу и прекрасно понимал, что путь старых вояк, которые просто разбивались о могущественную магию силой щита и меча приведет лишь к его погибели и дискоординации его войска. Он оставался на безопасном расстоянии и отдавал приказы пробегавшим мимо него войскам.

Эльфийские лучники были заглушены, дезорганизованы, биты и мертвы: те из них, кто остался, либо дезертировали, либо присоединялись в бой в качестве солдат ближнего боя и людская кавалерия могла свободно кружить вокруг держащих оборону эльфов. Лейвин направлял вихрь за вихрем из сконденсированных осколков в сторону людей, уничтожая лошадей и превращая в недееспособные кучки целые конные отряды.

Маги распугивали лошадей потоками огня, сбивали всадников, бросая в них силой телекинеза или подчинения стихий ударные волны или просто вызывающие коллизию физические объекты. В ответ на это рейдерские конные отряды пользовались малочисленностью магов и, супротив сопротивлению эльфийских мечников, “врезались” в волшебников и нещадно закалывали их.

Люди несли чудовищные потери, однако минута за минутой показывали, что Лейвин остается последним из боеспособных волшебников.

Эльфийские стражники, отбивавшиеся с невероятным усердием, были окружены - и кольцо окружения сомкнулось с бедственным отступлением боевых магов, больше не способных поддерживать защиту.

Лейвин выступал впереди и рассчитывал в уме траекторию движения всадников, направляя в них сотни мелких режущих ледяных осколков. Его было невозможно окружить: несломленная воля встретилась с провоцированным стремлением защитить близких и создала смертоносную комбинацию. Через несколько секунд К’Эй начал выдергивать куски почвы, превращая воду, которая накапливалась в ней в период дождя, начавшегося в середине боя в твердую основу, прорывая огромное количество мелких ямок в диапазоне нескольких сотен метров, превращая кавалерию в средство крайне неэффективное.

Это резко позволило переломить ход сражения и позволить эльфийским солдатам, сбереженных от полного уничтожения, пойти в контратаку.

Спешившиеся всадники людей подкрепления больше не ждали: вместе со своим лидером они отправились на прямую конфронтацию обладая - даже после стольких потерь - значительным численным перевесом.

Наконец, солдаты получили возможность оставить стратегию и тактику и начать меряться физической силой. Эльфийская сталь с грохотом и треском билась о людские сплавы, были слышны крики, боевые маги оттягивали всех, кто был ранен в самый конец для того, чтобы дать им возможность уйти. Некоторых ранили смертельно, и им приходилось лишь дожидаться своего конца истекая кровью лежа на спине.

Маги оказались наименее эффективными в этой стадии боя, потому что не могли использовать свои разрушительные заклинания на противника, не попадая по своим. Пик их полезности приходился на моменты, когда удавалось вытянуть из передовой линии оглушенного чьим-то щитом эльфийского солдата, вытягивая его из лап смерти.

Корн больше не стоял напротив Лейвина. На этот раз - теперь, когда отдавать дистанционные приказы больше некому - он начал свое непосредственное участие в битве. Дождь усиливался и медленно подавлял разгорающиеся лесные пожары.

Около сорока минут боя, лязгающей стали и проливного дождя привели к полному истощению боеспособности эльфийского гарнизона. Несколько сотен эльфов остались на ногах, оставшиеся - были изранены, дезертировали или еле стояли на ногах.



...знамена эльфов медленно разламывались по мере наступления людских войнов. Многочисленные эльфийские защитники падали плашмя, роняя оружие и лязгая доспехами по приземлении.

Лейвин решительно указал оставшимся магам из тех, кто может отступать - уходить, забирая с собой максимум раненных. Он обратился к Ли и приказал ей отправиться к Либрариуму... и уничтожить его.

Таким образом все сокровенные знания рода Лейвин будут нещадно уничтожены и сожжены. Ли со слезами на глазах покинула поле битвы, оставляя Лейвина наедине с раненными эльфами и полчищами медленно идущих вперёд людей.

Идущий в крайне тяжелом доспехе Корн, заметив, что эльфы начали разбегаться врассыпную отдал преступный приказ - подготовить лучников.

Теперь, когда войско эльфов и людей находилось на огромном расстоянии друг от друга тактическое использование кавалерии снова стало валидным. Боевой офицер людей сжал руку в кулак и направил её вверх.

Лейвин метко приметил этот жест - и заметил, что наступление людей остановилось. Они не были заинтересованы бросаться на него - они хотели уничтожить последних из эльфов: раненых, гражданских, тех, кто пытался спастись.

К’Эй смертельно устал. Участие в длительном сражении практически полностью истощило его силы - но ему необходимо было продолжать. Эльф направил свои руки вверх и, резко воспользовавшись проливным дождем, воспользовался сверх объемной сущностью своей ледяной природы и, трансформируя капли дождя в ледяную твердую поверхность, собрал как можно больше льда и расщепил его на мелкие кусочки одним движением своей руки.

То, что произошло в эту секунду станет частью легенд. Один эльф, стоящий супротив целого войска изранил тысячи людей и лучников огромным неконтролируемым потоком осколков.

Лучники и мало бронированные кавалеристы - ввиду боя оказавшиеся без лошадей - почувствовали, как дождь обернулся в лёд, как сама Стихия обернулась против них, и только тяжело бронированный отряд командующего почти не ощутили на себе мощность заклинания Старейшины.

Лейвин достаточно замедлил своего противника. Он держался за свое уставшее и израненное тело, а его трость была разломана надвое и валялись в грязи в отдалении. Он скорейшим шагом удалялся с поля битвы и направлялся на Север - в Горы - туда, куда люди не смогут пройти незамеченными и без серьезных потерь, индуцированных гипотермией.

Либрариум горел. Ли выполнила свою задачу, и Лейвин понял, что приход людей погубил целые поколения памяти его предков.

Они все горели... и под конец дня победу одержал огонь, а не холод.
​

***​

К’Эй Лейвин не мог зачать ребенка по собственной воле, как и все эльфы. Биологически эльфы способны на это только в определенные периоды жизни, когда их организм достигает точки, подходящей для продолжения рода.

Но есть один нюанс — магия эльфов хоть и угасла, но она все еще влияет на их природу.

По древним записям, которые К’Эй хранил, существовали редкие случаи, когда эльф мог зачать ребенка раньше положенного срока. Это происходило в моменты сильнейших эмоциональных потрясений или магических всплесков, которые пробуждали скрытые резервы их тел.

Что бы это ни было, этот момент стал триггером. Впервые за столетие он почувствовал изменение в себе, как будто его организм решил, что пришло время оставить наследие.

Эльфийские старейшины, возможно, не одобряли этого, потому что это было слишком рано по их меркам. Но природа сама выбрала этот момент, и спустя несколько месяцев его жена забеременела.

И К’Эй Лейвин попал именно в такую ситуацию... Некоторые до сих гадают, как такое могло случиться? Среди эльфов ходят разные истории, может это было из-за разрушения древней эльфийской реликвии, в которой была заключена магическая энергия. Или же, гибель важного эльфа, связанного с К’Эем, что вызвало эмоциональный шок, или вовсе магический ритуал, который случайно повлиял на его тело.​

 

[Neznali ne skromniy]

Рождение среди теней прошлого
Ветер несся между скалами, завывая, словно скорбел о чем-то утраченном. В ту ночь, когда родился Минья Лейвин, небо затянули густые облака, и свет звезд не коснулся земли. Это была ночь безлунья — ночь, когда древние эльфы говорили, что судьба ребенка будет омрачена тенью. О его матери не говорили. Имя ее не звучало в стенах жилища, где он рос. Было ли это тайной? Или болью, с которой К’Эй Лейвин так и не смог справиться?

Но даже без матери Минья не был окружен лаской. Его отец, последний хранитель знаний Лейвинов, был непреклонен, словно сама скала, на которой стояла его библиотека. Ласковые слова? Нет, он их не знал. Жесты заботы? Они выражались в обучении, в дисциплине, в строгости, отточенной, как клинок. Минья никогда не слышал колыбельных. Вместо них отец читал ему древние трактаты. Вместо мягких рук, укрывающих его ночью, была лишь холодная ткань покрывал и отдаленный голос, диктовавший, как устроен мир.

Отец Миньи был чрезвычайно замотивирован передать своему сыну максимум знаний о магических искусствах. С самого раннего детства Минья обучался военному делу, магическому ремеслу - и практически всецело посвящал свою жизнь приобретению боевых навыков, проходя через решительную акселерацию.

Его отец не щадил усилий в обучении своего сына: от этого зависела его собственная безопасность, передача огромного количества знаний их общих предков, которые без них будут бесследно забыты. Лейвин не мог простить себе картину, которую он видел практически каждый день с момента битвы: тела эльфов, сожженные, растоптанные, из которых торчат стрелы, и догорающие на фоне деревья.

Мальчик в крайне раннем возрасте осваивал теоретические концепты, не подвластные его сверстникам: и даже не было до конца понятно, почему: то ли из-за его собственной одаренности как потомка величайших из магов, то ли из-за невероятно высокой мотивации его отца создать из Миньи максимально эффективного волшебника в кратчайшие сроки после пережитого.

Минья вобрал в себе все то наследие, что эльфы хотят видеть в своих соотечественниках: величайшая автономность, элегантность и талант. Но даже в этом одиночестве была сила. Ведь слабых в этом мире ждал лишь конец.

Когда Минье исполнилось четыре года, начались первые настоящие уроки. Это не были занятия, подобные тем, что проходили другие эльфийские дети, — никакого мягкого наставничества, никаких поощрений за старания. Отец привел его в холодную каменную залу, где стены были увешаны древними свитками, а в центре стояла чаша с водой. Минья ждал объяснений, но К’Эй молчал. Вместо слов он поднял руку и едва заметным движением пальцев заставил воду покрыться льдом.

— Повтори, - голос был ровным, лишенным эмоций. Минья сосредоточился. Он чувствовал, что должен что-то ощутить внутри, какую-то силу, какой-то импульс… но ничего не происходило. Чаша оставалась неизменной.

— Я не могу, — наконец прошептал он.

К’Эй не ответил. Он просто развернулся и ушел, оставив сына одного в тишине.

Минья долго сидел перед чашей, вглядываясь в гладкую поверхность воды. Отец не вернулся. Никто не пришел его утешить. Никто не сказал: «Ты молодец, попробуешь еще раз». Он был один. Ночь опустилась на мир, и ветер завывал за окнами. Он сжал кулаки, закусил губу до крови и снова протянул руку. Он должен был справиться. Слабый мороз пробежал по воде. Не лед, но тонкая пленка инея. На следующий день, когда Минья проснулся, чаша стояла на прежнем месте. Лед растаял, но отец, проходя мимо, задержался на мгновение.

— Завтра сделаешь лучше. Это было единственным признанием его успеха.

Минья никогда не был похож на других эльфийских детей. Они смеялись, играли, гонялись друг за другом в сумраке деревьев, пока их родители были заняты, а он… Он был сыном К’Эя Лейвина.

Но даже он не мог вечно избегать других.

Среди немногих детей общины был Иварен — мальчик с живыми, смеющимися глазами, с копной непослушных волос. Он был полной противоположностью Миньи: легкий в общении, бесстрашный, как будто не знал, что мир бывает жесток.

Однажды они забрели слишком далеко, туда, где лес становился темнее, а воздух — тише. У самого края деревни стоял древний мертвый дуб. Под его корнями зияла черная дыра — вход в пещеру, о которой ходили слухи.

— Говорят, там живет дух, — прошептал Иварен, усмехнувшись. Минья ничего не ответил.

— Ты боишься?

Он не мог бояться. Отец бы не одобрил.

Иварен шагнул вперед, заглядывая в темноту, и вдруг…

Хриплый рык разорвал тишину. Из глубины пещеры выскочило нечто — худое, покрытое темной шерстью, с горящими красными глазами. Существо двигалось быстро, как тень, и бросилось прямо на них.



Иварен закричал. Минья не помнил, что произошло дальше. Только ледяной вихрь, вспыхнувший в груди, холод, разливающийся по венам. Его рука дернулась вперед — и монстр застыл в воздухе, стиснутый в ледяной сфере. Звук раздался жуткий, будто дерево треснуло пополам. Когда лед осыпался, на земле осталась лишь безжизненная туша. Иварен смотрел на Минью так, как будто видел его впервые.

— Т-ты… как ты это сделал?

Он не знал. Позже, когда он рассказал отцу, тот лишь кивнул.

— Твоя сила пробудилась. Учись контролировать её.

Но той ночью Минья не спал. Впервые он увидел страх в глазах другого. И впервые понял, что страх — это власть.

Окружение и первые взаимоотношения
С самого детства Минья ощущал, что он — другой. Дети в его возрасте могли часами бегать по лесу, лазать по деревьям, играть в древние военные истории, разыгрывая сцены былых сражений. Они приходили домой с грязными руками, ссадинами на коленях, сорванными голосами от крика. Им не нужно было думать о будущем, о долге, о тени прошлого, что лежала на их народе. Они были беззаботны. Они могли себе это позволить. Минья — нет.

Он не знал, как это — смеяться до слез или валяться в траве, глядя на облака. Не знал, каково это — не думать о последствиях каждого своего шага. Он рос в строгости и знании, а не в тепле и наивности. Но разве можно было его винить? Наследник Лейвинов, единственный, кто продолжит род, хрупкая нить, соединяющая прошлое с будущим. И он должен был стать совершенным.

С малых лет Лейвин чувствовал взгляды. Старейшины деревни наблюдали за ним с уважением — но не с теплотой. Они не видели в нем ребенка. Они видели будущего воина, надежду на месть, на восстановление справедливости.

Минья привык к одиночеству. Оно было неотъемлемой частью его жизни, подобно тени, которая всегда следовала за ним. Он не жаловался и не искал общения — так было с самого детства. Но даже он понимал: он чужой среди своих.

Взрослые эльфы смотрели на него иначе, чем на других детей. В их глазах не было теплоты, с которой матери и отцы смотрели на своих сыновей и дочерей. Вместо этого был пристальный расчетливый взгляд — словно он был не ребенком, а оружием, которое только предстоит выковать.

Иногда Минья ловил на себе взгляды старейшин. Они наблюдали за ним, когда он тренировался с отцом, когда учился контролировать магию, когда сидел в библиотеке, окруженный древними книгами.

Ровесники - те, кто сторонились, и те, кто презирали
Дети его возраста воспринимали его иначе. "Слишком серьезный. Словно старик в теле ребенка. Он вообще умеет улыбаться?"

Кто-то просто избегал его. Не из страха, а потому что не понимал. Минья не участвовал в играх, не смеялся наивно, не разбивал колени, бегая по лесу. Он не жил так, как они. Но были и те, кто относился к нему иначе.

Минья всегда чувствовал, что их деревня – не прибежище, а тень прошлого, застывшая во времени. Здесь не было места для перемен, для новых знаний, для вопросов. Только вечная память о былой славе и ненависть, впитанная с молоком матерей.

Всё, что его учили, сводилось к одному: люди – враги, месть – цель, история – оружие.

Он слушал старейшин, запоминал их слова, но с каждым годом сомнения только росли. Люди действительно жестоки? Всегда ли так было? Почему никто не пытается понять, что происходит за границами леса? Почему все говорят о будущем, но живут в прошлом? Ответов не было. Только холодные взгляды тех, кто считал его слишком молчаливым, слишком отстранённым.

Однажды он спросил старейшину о людях, с которыми торговцы пересекались за пределами лесов. Те были простыми – ремесленники, крестьяне, моряки. Они не держали меча, не плели заговоров, не выслеживали эльфов в лесах.

– Они такие же, как мы? – спросил Минья.

– Нет. – В голосе старейшины прозвучало презрение. – Они забыли страх, но он вернётся.

Минья тогда промолчал. Но впервые ощутил, как отвращение поднимается в нём не к людям, а к своему народу.
​

***​

В библиотеке он впервые встретил Ли Кафей. Она сидела на полу, окруженная стопками книг, и что-то сосредоточенно писала в свой дневник. Свет от свечей выхватывал из полумрака её лицо — сосредоточенное, с чуть нахмуренными бровями, с легким блеском в глазах. Минья собирался пройти мимо, но она подняла голову.

— Ты — Минья Лейвин?

— Да.

Она изучала его взглядом, словно пыталась разгадать.

— Ты действительно можешь заморозить воду?

— Да.

Она усмехнулась, но не с насмешкой, а скорее с интересом.

— Если я попрошу, ты сможешь сейчас?

— А ты не боишься?

— А должна? — приподняла бровь Ли.

Её вопрос застал его врасплох. Все всегда или сторонились, или испытывали его, но она не делала ни того, ни другого. В её голосе не было ни страха, ни вызова — только искренний интерес.

— Ты странный. — сказала она спустя минуту.

Он уже слышал это раньше.

— Это плохо?

Ли пожала плечами.

— Не знаю. Может, нет.

С того дня она иногда садилась рядом с ним в библиотеке, не дожидаясь приглашения. Не разговаривала — просто читала. И впервые в жизни он не чувствовал себя одиноким.​

 

[Neznali ne skromniy]

Философия, идеалы и внутренние конфликты
Когда Минья был ребёнком, его наставником стал эльф Калет’ирн Аэн'Тиэль – изгнанник из Aen Skole, живший на границе диких земель. Калет’ирн верил, что истинная сила не в магии, а в знании и понимании мира. Он учил Лейвина эльфийской речи, древним песням и боевым искусствам, которыми владели эльфы-лесники.

Ночами, когда за окнами завывал ветер, когда темнота заполняла мир, когда огонь в очаге мерцал, отбрасывая тени на каменные стены, Минья сидел у массивного дубового стола и читал. Свитки, древние трактаты, книги, чьи страницы шуршали под его пальцами, словно перешептывались, раскрывая перед ним истины, которые были стары, как сам мир.

Они были о прошлом. О славе, которая ушла. О народе, который был силен, мудр, бессмертен. О цивилизации, которая строила величественные города, возвышавшиеся над лесами и горами, блистающие белым камнем и золотом, сияющие магией, что текла в самой земле.

Но в каждом свитке, в каждом тексте неизменно встречалось одно слово. Разрушение. Люди пришли, и мир эльфов погиб.

Города превратились в руины. Книги, подобные тем, что Минья держал в руках, были брошены в огонь. Магия ослабла. Народ, некогда бессмертный, теперь умирал, скрываясь в лесах, в изгнании, в тени. Он видел это не только в словах, но и в глазах своего отца. К’Эй Лейвин не любил говорить о прошлом, но оно жило в нем — в его тяжелом взгляде, в морщинах у глаз, которые не исчезали даже тогда, когда он спал.

— Мы строили храмы, когда они жили в пещерах. — говорил он. — Мы открывали истину, когда они сжигали книги. Мы правили магией, когда они еще не знали, что такое огонь.

Минья не знал, был ли отец счастлив когда-то. Он знал его только таким — холодным, сосредоточенным, несгибаемым. Таким его сделала война. С малых лет Минья впитывал эти слова, как впитывает в себя дождь пересохшая земля. Он не сомневался. Он верил. Но однажды, в один, казалось бы, незначительный день, его вера пошатнулась.

В тот год в деревню прибыл странствующий торговец — эльф, который провел многие годы за пределами родных земель. Он путешествовал по королевствам людей, видел их замки, города, жизнь. Минья слышал его рассказы, стоя в тени, не вмешиваясь, просто слушая.

— Они не такие, как мы. — говорил торговец, стряхивая дорожную пыль со своего плаща. — Но и не такие, какими мы их рисуем. Да, люди склонны к войне. Да, они жадны. Да, они короткоживущие, и потому торопятся жить. Но среди них есть честные. Есть добрые. Есть мудрые. Я встречал таких.

Минья знал, что должен просто уйти. Должен был развернуться и забыть, не запоминать. Но он остался. Слова торговца заставили его задуматься. Если люди действительно таковы, какими их описывал отец, почему этот эльф не был убит? Почему он мог ходить среди них, говорить с ними, торговать с ними — и оставаться живым? Впервые в жизни в его сердце зародилось сомнение. Той ночью, за ужином, он задал отцу вопрос.

— Этот торговец… Он жил среди людей. Он говорит, что среди них есть хорошие.

— Ты веришь ему? - К’Эй медленно отложил ложку. Его взгляд был темен, словно ночь.

Минья на мгновение замялся.

— Я… Он ведь сам там был.

Отец долго молчал.

— Ты говоришь, будто это имеет значение.

— Разве нет?

— Нет. — В голосе К’Эя не было гнева. Только холод. — Ты еще слишком юн, чтобы понимать, Минья. Люди умеют притворяться. Они говорят, что добры. Они кажутся добрыми. Но когда приходит момент выбора… они всегда выбирают кровь.

— Но… если он жил среди них и не умер, значит, они его не убили.

— Сегодня — нет. Завтра — да. Люди не убивают, когда им это невыгодно. Они убивают, когда настает их время. Голос его был таким ровным, таким спокойным, что от этого становилось только страшнее. Минья больше не спрашивал. Но той ночью, когда он лежал в темноте, глядя в потолок, в его голове звучали слова торговца. Что, если он не лжет? Сомнение было как трещина на стекле.

Стоило ей появиться — и даже если она незаметна, даже если она мала, она рано или поздно разрастется. Минья не мог позволить себе сомневаться. Сомнение делает слабым. А он не мог быть слабым. Он задушил эту мысль в себе. Отец не может ошибаться. Если слова торговца не совпадают с истиной, значит, он — лжец. Он выбрал веру. Потому что вера была проще, чем мысль. Но глубоко внутри сомнение осталось. Как заноза, которую не видно, но которая не дает забыть о себе.

Переломный момент
Минья никогда не задумывался о смерти отца. Разумеется, он знал, что эльфы не бессмертны, что даже самые могущественные маги однажды слабеют, но К’Эй Лейвин всегда казался вечным. Он пережил Великую Чистку, видел, как горели города, выжил там, где пали тысячи. Разве болезнь могла сломить того, кого не сломила война?

Но однажды, ранним утром, когда в доме еще стояла тишина, Минья услышал кашель. Не тот легкий, случайный, которым иногда перебивают молчание, а тяжелый, глухой, раздирающий грудь. Войдя в комнату, он увидел отца за столом. К’Эй прикрыл рот ладонью, но не успел скрыть алые капли на рукаве. Минья замер.

— Отец?

К’Эй медленно поднял голову, посмотрел на него привычным холодным взглядом, в котором не было ни страха, ни тревоги, ни даже раздражения за то, что его застали в таком состоянии. Он лишь молча смахнул кровь с губ и выдохнул.

— Это ничего.

Минья видел, что это не так. Но он не стал спорить.

Поначалу все оставалось прежним. Отец вставал по утрам, следил за его тренировками, читал книги в своей библиотеке. Но вскоре он стал выходить все реже. Затем перестал есть. А потом и вовсе не смог подняться с постели.

Минья искал способы спасти его. Он часами рылся в книгах, изучал травы, пытался разобраться в тонкостях магического исцеления. Он пробовал отвары, заклинания, ритуалы, но болезнь не отступала. К’Эй слабел с каждым днем, и впервые Минья чувствовал себя беспомощным. Он мог владеть мечом, сражаться, убивать, но он не мог победить врага, которого не видел.

Как-то вечером, когда он принес отцу очередной отвар, К’Эй подозвал его ближе.

— Да, отец?

— Садись.


Он сел на край кровати. Отец долго молчал, изучая его лицо, словно хотел запомнить каждую черту.

— Я хочу, чтобы ты понял одну вещь. Мир не остановится. Ни ради меня, ни ради тебя. Он не замедлится, не даст тебе времени привыкнуть. Люди не исчезнут. Опасность не исчезнет. Я уйду, но ты должен помнить — твоя цель остается.

Минья кивнул, но К’Эй продолжал:

— Ты не будешь скорбеть, не будешь слабым. Ты будешь помнить.

Впервые Минья понял, что отец боится. Не смерти. А того, что после него ничего не останется.

— Ты должен продолжить наш род.

— Я знаю.

— Нет, ты не понимаешь. — Голос К’Эя вдруг изменился. Он был слабым, но в нем чувствовалось напряжение. — Ты не знаешь, кто твоя мать.

— Кто она? - Минья на мгновение замер.

— Слишком поздно… - К'Эй сжал пальцы, едва заметно качнул головой.

— Отец, пожалуйста.

— Слишком поздно, Минья.

И это были его последние слова.

Он сидел рядом всю ночь. Не уходил, не засыпал, не позволял себе даже на мгновение закрыть глаза. Он знал, что, когда наступит утро, его отец будет мертв. И так оно и случилось. Минья не плакал. Он не умел. Когда он стоял у могилы, когда первый ком земли упал на холодный камень, он чувствовал лишь пустоту. Все, что определяло его жизнь, исчезло. Перед ним лежала пустая дорога. Но он не собирался останавливаться.

После смерти отца мир для Миньи не изменился. Он не ощущал потери так, как чувствуют ее другие. Не страдал, не проклинал судьбу, не погружался в скорбь. Отец сам говорил, что мир не остановится. Так и произошло. Тишина в доме осталась той же. Те же книги, та же мебель, та же обстановка. Только К’Эя больше не было.

Минья продолжил тренировки. Он знал, что теперь никто не будет следить за его успехами, никто не будет поправлять, критиковать, заставлять доводить каждое движение до совершенства. Теперь он сам отвечал за себя. Если он ослабнет, если позволит себе лишний день отдыха, никто не будет стоять за его спиной и говорить, что он разочаровывает свой род. Но он не мог позволить себе остановиться.

Он вставал с рассветом, повторял упражнения отца до изнеможения, оттачивая технику меча, изучая ледяную магию, экспериментируя с ее проявлениями. Тренировался, пока мышцы не начинали гореть от напряжения, пока сознание не мутилось от усталости. Изучал труды отца, запоминая каждую страницу, каждый символ. Ему нужно было знать все, что знал К’Эй. Если Либрариум сгорел, значит, он сам станет его живой книгой. Но чем больше он углублялся в эти знания, тем сильнее росло его высокомерие.

Минья всегда знал, что он особенный. Отец говорил это с детства. Он не просто эльф. Он Лейвин. Он тот, кто несет в себе кровь выдающихся магов, тот, кто должен восстановить утраченную славу, тот, кто не имеет права быть слабым.

К шестнадцати годам он превзошел всех сверстников в боевой подготовке. Он двигался быстрее, его удары были точнее, его магия была мощнее. Лейвин чувствовал свое превосходство. Он знал, что сильнее, умнее, лучше. И ему нравилось это знать. Но эта уверенность сыграла с ним злую шутку.

В одном из тренировочных поединков он столкнулся с мастером клинка — одним из тех, кто обучал молодых воинов деревни. Минья вошел в бой с полной уверенностью в своей победе. Он знал, что быстрее, и что, его удары точны. Но через три минуты он лежал на земле. Боль в груди от сильного удара. Слабость в ногах. Лезвие меча замерло у его горла. Поражение.

Минья смотрел вверх, тяжело дыша, не веря в случившееся.

— Ты хороший боец, Лейвин, — сказал мастер, убирая меч. — Но ты не непобедим... - Он встал, даже не протянув Минье руку.

— Запомни этот день. Если не научишься видеть свои слабости, когда-нибудь это будет не тренировка, а настоящая битва. И тебе не дадут шанса встать.

Минья молчал. Он ненавидел ощущение поражения. Оно жгло его изнутри.​

 

[Neznali ne skromniy]

Той ночью он не спал. Он снова и снова прокручивал бой в голове, анализировал каждый удар, каждое движение. Где он ошибся? В чем был просчет? Он должен был победить. Но в глубине души он знал: он был слишком самоуверен. Сила давала ему чувство превосходства. Но без дисциплины сила — это всего лишь инструмент. На следующее утро он вернулся к мастеру клинка и попросил о еще одном поединке. Тот лишь усмехнулся, но согласился. На этот раз Минья не позволил себе ошибиться. Он не повторял поражений Минья жил в постоянной готовности. Он не сомневался, что однажды люди снова придут. Они всегда приходят.

И в этот день он не будет ребенком, который прячется за чужими спинами. Он будет тем, кто пойдет вперед, тем кто убивает.

С каждым днем он становился сильнее. С каждым днем все глубже в его сознании укоренялось презрение ко всем, кто не был эльфом. Люди заслужили только смерть. Они заслужили погибнуть в огне, как когда-то погибли эльфийские города.

К семнадцати годам Минья окончательно осознал, что деревня больше не могла дать ему того, что он искал. Здесь он был лучшим. Он побеждал в дуэлях, его магия была самой мощной среди сверстников, его знания превосходили знания многих старших. Он не сомневался, что мог бы стать наставником для юных эльфов, что ему могли бы доверить защиту поселения. Но это было слишком мало.

Он не хотел быть просто защитником деревни. Он хотел чего-то большего.

Конфликт с ровесниками
В детстве их отношения можно было назвать нейтральными. Остальные эльфийские дети смеялись, играли, разыгрывали сцены древних сражений, носились по деревне, приходя домой с грязными руками и ссадинами на коленях. Минья же проводил дни в библиотеке или на тренировочных площадках, изучая магию и совершенствуя технику боя. Он не стремился к одиночеству, но и не искал общества.

Это никого не волновало, пока они были детьми. Но с возрастом, когда мальчишеские забавы сменялись настоящими тренировками, когда дружеские перепалки становились серьёзными спорами, а беззаботность уступала место осознанию своего места в обществе, чужак среди них стал вызывать раздражение.

Один из сверстников Миньи. Он был тем, кто открыто высказывал презрение к нему, считая его чужаком среди своих. Тиарен - сын уважаемого эльфийского воина, один из лучших бойцов их поколения, символ того, каким должен быть истинный эльф в глазах деревни.

Тиарен был первым, кто не стал скрывать этого. Он не боялся Миньи, не сторонился его, но каждый раз смотрел на него так, словно видел перед собой не сородича, а ошибку природы.

– Ты не смеёшься. Ты не живёшь, – однажды сказал он, глядя, как Минья с хладнокровием исполняет отработанный до идеала удар деревянным мечом. – Ты не один из нас.

Минья тогда не ответил. Но эта мысль засела в его голове.

Со временем он стал замечать взгляды, которые бросали ему сверстники. Раньше в них было лишь недоумение, но теперь в них зарождалось нечто иное – неприязнь, настороженность, иногда даже страх. Никто не говорил об этом вслух, но он чувствовал: они больше не видят в нём равного. Всё обострилось во время одной из тренировок. Тиарен и Минья стояли в центре каменной арены, держа в руках деревянные мечи. Вокруг собралась молодёжь деревни – кто-то смотрел с азартом, кто-то с равнодушием, а кто-то ждал момента, когда наконец будет доказано, что Минья не так уж и силён, как о нём говорят.

– Давай, наследник Лейвинов, – произнёс Тиарен с насмешкой. – Покажи, чему тебя научили в библиотеке.

Первый удар был сильным, но предсказуемым. Минья увернулся, едва повернув корпус. Тиарен атаковал снова – ещё быстрее, с яростью, вбивая силу в каждое движение. Удары были рассчитаны, техника безупречна, но для Миньи это не имело значения. Он не чувствовал напряжения, не ощущал угрозы. Всё, что он видел – слишком много эмоций, мало расчёта.

Он начал двигаться быстрее, точнее, выходя за грани привычного поединка. Тиарен злился, его удары становились агрессивнее, резче, но ни один не достиг цели. Минья чувствовал, как его превосходство становится очевидным для всех. Ещё одна ошибка – и его меч резко остановился в сантиметре от шеи противника.

– Ты проиграл, – ровно произнёс он.

Тиарен сжал зубы. По толпе прокатилась тишина. Это было унизительно.

– Ты не дерёшься, как воин, – его голос дрожал от злости. – Ты вообще не сражаешься. Ты будто считаешь, что выше нас!

Минья ничего не сказал. Он знал, что если сейчас заговорит, это прозвучит как подтверждение его слов.

– Ты презираешь нас, не так ли? – Голос Тиарена звенел. – Ты не веришь в месть, ты не веришь в нашу кровь, ты не веришь в судьбу!

Толпа замерла. Он сказал это вслух. Тиарен шагнул вперёд, его лицо было искажено ненавистью.

– Ты не один из нас.

Что-то внутри Миньи дрогнуло. Гнев, который он годами прятал, вспыхнул, сжав его грудь ледяным хватом. Они отталкивали его, делали чужим – и в то же время требовали, чтобы он оставался. Холод пронёсся по его рукам. Он почувствовал, как нечто внутри него выходит из-под контроля.

Гнев бился внутри, холодом разливаясь по жилам. Впервые за долгие годы Минья позволил себе почувствовать его, не сдерживать, не прятать под маской спокойствия. Тиарен стоял перед ним, сжимая деревянный меч, но в этот момент он казался Минье не соперником, а лицом всей деревни – теми, кто не видел дальше своих границ, кто ненавидел мир, которого не знал, кто презирал его за то, что он не хотел быть таким же.

Воздух вокруг сгустился. Лёгкий иней пробежал по пальцам, но Минья не заметил этого. Он сделал шаг вперёд, сжал кулак – и тут же услышал, как кто-то резко втянул воздух.

– Его рука…

Лёд вспыхнул, будто вырвался из глубины его сознания, обволакивая ладонь, принимая неестественно чёткую, совершенную форму. Клинок – настоящий, сотканный из чистого мороза, прозрачный, но смертоносный. Тишина ударила сильнее, чем любой меч. Минья моргнул, не сразу осознавая, что сделал. Толпа замерла. Тиарен отшатнулся, его глаза расширились, но не от страха – от презрения.

– Ты… – его голос сорвался. – Это не наша магия. Это мерзость. Мы не извращаем стихию, как люди!

Шёпот прокатился по кругу. Минья оглянулся – все смотрели на него так, будто он был не эльфом, а чем-то чужеродным, опасным. Даже те, кто раньше просто молчаливо принимали его странности, теперь отступали назад. Они не примут это. Никогда. Холодный клинок исчез, растаяв в воздухе. Минья смотрел на сверстников, на их застывшие лица и понимал, что совершил нечто непоправимое. Это был не просто вызов, не просто ошибка – это было осквернение их законов.

– Ты предал нас, – тихо сказал кто-то.

Он знал: теперь его здесь не будет. Они больше не примут его. Но самое главное – он не был уверен, что сам хочет оставаться.


Ночью деревня жила в тишине. Лишь редкие голоса нарушали мрак, да свет факелов мерцал у входов в жилища, рассекая тьму. Минья сидел у окна, глядя на лес, уходящий в бесконечность, и вдруг осознал, что задыхается.

Мир вокруг был слишком тесным. Каждый день повторял предыдущий: те же тренировки, те же книги, те же лица. Ему всегда говорили, что это – его дом, что он должен быть частью этого круга, продолжением своей крови, но теперь он чувствовал лишь холодную отстранённость, особенно после произошедших событии. Он был не среди своих, запертым в клетке, которую не выбирал. Решение созревало долго, но осознание пришло в один миг. Он уйдёт.

Среди эльфов, чьи имена он знал, чьи привычки и характеры изучил, не было никого, к кому он мог бы привязаться. Он воспринимал их как часть структуры, как механизмы в большом, застывшем механизме их общества. Они не были друзьями – лишь винтиками в системе. И всё же она была другой.

Ли Кафей никогда не требовала от него соответствия. Никогда не пыталась изменить его. Она просто существовала рядом – с книгой в руках, с тихими рассуждениями о магии, с неожиданными вопросами, которые заставляли его задумываться. Она была единственной, кто видел в нём не инструмент, не наследника, не оружие – а человека. Она ждала его у выхода из деревни.

В темноте её силуэт казался тенью среди теней, но её взгляд был ясен. Она ничего не спрашивала, не упрекала, не останавливала. Лишь на мгновение её губы дрогнули в слабой усмешке – то ли понимание, то ли сожаление.

– Ты уже сильный, – произнесла она негромко. – Но ты не знаешь, зачем тебе это.

Он не ответил. Где-то внутри зародилось беспокойство, но он не позволил ему вырваться наружу. Ли не стала говорить больше. Она отвернулась первой, оставляя его наедине с дорогой, которая теперь была только его.

И Минья шагнул в ночь.​

 

[Neznali ne skromniy]

Мир за пределами деревни оказался не таким, как он представлял. Он знал о нем из книг, из рассказов странствующих торговцев, из слов тех, кто видел земли людей. Но одно дело — слушать, и совсем другое — увидеть своими глазами.
Леса вскоре остались позади, сменившись открытыми равнинами, где ветер гулял свободно, не встречая преград. Дороги, по которым он шел, были старыми, утоптанными сотнями ног, копыт, повозок. Мир двигался вперед, независимо от того, готов ли он к этому.

Он избегал людских поселений, старался не пересекаться с караванами, не вступать в разговоры. Люди не узнавали в нем эльфа сразу — его внешность была чуть более грубой, чем у его высокородных собратьев, а одежда, пыльная после путешествий, не выдавала его происхождение. Но взгляд. Его взгляд всегда выдавал.

Минья наблюдал за людьми издалека, скрываясь в тени зданий или на опушках лесов. Видел, как они торгуют, ссорятся, смеются, работают. Они не казались ему страшными. Они не выглядели хищниками, убийцами, какими их описывал отец. Они выглядели… обычными. Лейвин знал, что за этой обычностью скрывается лживость, что под добрыми словами прячется предательство, что когда придет момент выбора, они снова прольют кровь.

В одном из городов эльф задержался дольше обычного. Слишком долго наблюдал за уличными бойцами, которые сражались за деньги на главной площади. Это были грубые, необразованные люди, дерущиеся не ради искусства, а ради зрелища. Он видел в их движениях ошибки, пробелы, хаос. Его заметили.

— Эй, парень, хочешь испытать удачу?

Громкий голос раздался рядом. Минья обернулся. Мужчина в кожаном жилете, с широкой ухмылкой, с глазами, которые искали легкую жертву.

— Ты смотришь, будто знаешь, как надо. Может, покажешь?

Он не ответил.

— Что, боишься?

— Я не трачу время на слабых. - Минья усмехнулся.

Толпа ахнула. Мужчина нахмурился.

— Ты зря нарываешься, сопляк.

Его толкнули в круг. Дали меч — грубо выкованный, тяжелее, чем он привык. Противник был выше, массивнее, опытнее. Но Минья видел его слабые места, видел ошибки, еще до того, как тот сделал первый шаг. Бой длился меньше минуты.

Когда Минья шагнул в сторону, уходя от удара, его меч уже летел вперед. Удар рукоятью в солнечное сплетение. Подсечка. Противник упал на колени, хватаясь за грудь, задыхаясь. Толпа замерла. Мужчина не успел даже взмахнуть оружием. Минья смотрел на него сверху вниз, ледяной, бесстрастный.

— Ты проиграл.

Зрители были в шоке. Кто-то начал аплодировать. Кто-то — свистеть. Кто-то выкрикнул: "Еще бой!" Но он не собирался драться дальше. Он развернулся и ушел, оставляя за спиной шум толпы. Той ночью, сидя в таверне, он смотрел на свое отражение в кувшине с водой и думал. Он был сильнее, чем большинство людей. Это было очевидно. Но было ли это достаточно?

Лейвин пришел в мир людей не для того, чтобы выигрывать уличные бои. Он должен стать лучшим, должен узнать, как они мыслят, как сражаются, в чем их сила и в чем их слабость. Чтобы когда придет день войны… Он был готов.

Минья никогда не был дальше лесов, окружающих его родную деревню. Ему казалось, что он знает мир, ведь он читал о нем в книгах, слушал рассказы старейшин, изучал карты. Но когда он покинул эльфийские земли, он понял, насколько эти знания были поверхностными.

Мир людей жил. Он кипел, менялся, двигался вперед. Здесь не было тишины, не было вечности, к которой привыкли эльфы. Люди были шумными, суетливыми, жадными до жизни. Они строили города из камня и дерева, расчищали леса, прокладывали дороги, расширяли границы. Они не умели останавливаться. Но он знал, что за этим рвением скрывается хаос.

Империя Отодор завоевала Кадию, сожгла ее земли, уничтожила ее армию. Остатки кадийцев превратились в повстанцев, скрывающихся в горах и лесах. Одни боролись за свободу, другие — за месть. Но Империя их не боялась. Минья понимал, что когда-нибудь эта война докатится и до эльфов. Она всегда докатывалась. Он выбрал для себя путь, который должен был привести его к цели. Он должен был понять врага.

Он пересек пограничные земли и вскоре оказался в городе Травен. Это был один из множества населенных пунктов, некогда принадлежавших Кадии, а теперь контролируемых Империей. Люди здесь привыкли к новой власти — они не сопротивлялись, не задавали вопросов, не говорили лишнего. Но не все. Таверны полнились слухами. Говорили, что в северных лесах прячутся остатки кадийской армии. Что в горах скрываются группы мятежников. Что Амбрия, вечный враг Империи, поддерживает повстанцев.

Минья слушал, но не вмешивался. Ему было неважно, кто прав. Он не был ни кадийцем, ни амбрийцем, ни имперцем. Он не был человеком вообще. Но он мог использовать этот хаос в своих целях. Лейвин понял, что если хочет выжить здесь, он должен казаться одним из них. Поэтому он сменил одежду — темный плащ, простая туника, потертая кожаная броня. Спрятал волосы под капюшоном. Говорил коротко, жестко, без привычной эльфийской четкости. И люди не замечали его.

Он мог сидеть в тавернах, слушать разговоры, смотреть, как люди пьют, ссорятся, торгуются. Мог наблюдать за наемниками, которые искали работу. Люди здесь жили в страхе и войне, и из-за этого они платили за защиту. И он предложил им свою силу.

Работа Наемника
Когда небольшие накопления, оставшиеся у него после смерти отца, подошли к концу, Минья понял: он не может просто жить на краю общества. Он увидел, как караванщики ищут охранников. Купцы — телохранителей. А тайные посланники — тех, кто не задает вопросов. Люди готовы были платить за то, чтобы кто-то рисковал за них жизнью. Минья выбрал первое.

— Ты хоть раз убивал? — спросил его старый наемник, изучая его взглядом.

— Хочешь, чтобы я доказал? — Минья чуть прищурился.

— Ладно, посмотрим, чего ты стоишь. — Наемник усмехнулся, но в глазах мелькнуло уважение.

Первое задание было простым: сопровождать караван, направлявшийся к заставе Эйрин, небольшому форпосту Империи на границе с землями повстанцев.

На второй день пути на тракте появились разбойники. Это были не простые бандиты. Они действовали слишком организованно. Они не кричали, не угрожали — просто вышли из леса с оружием в руках, окружая повозки. Но они не знали, с кем имеют дело. Когда первый нападавший бросился вперед, наемники встретили его оружием. Минья ждал. Он видел ошибки в их атаках, видел, что они слабы. Когда он двинулся, бой закончился за минуту. Трое упали, не успев даже осознать, что произошло. Его клинок двигался точно, без лишних движений. Когда все закончилось, остальные наемники смотрели на него иначе.
​

Среди эльфов сила воспринималась как норма. Если ты силен — это естественно, это не повод для восхищения. Но люди ценили силу. Они уважали тех, кто может защитить себя. Уважали победителей. И в этот момент Минья понял еще одну истину - люди не ценят мудрость. Люди ценят тех, кто сильнее. И если он станет самым сильным… Они падут перед ним на колени.

Жизнь среди людей оказалась не такой, как он представлял. Он не встречал мудрых полководцев, благородных рыцарей или тех, кто мог бы считаться достойным врагом.




Вместо этого он видел торговцев, которые готовы были продать своих слуг ради пары серебряных монет. Видел воров, убивающих за хлеб. Видел пьяных солдат, мечтающих о славе, но гибнущих в первой же стычке.

Люди были слабы. Но среди них попадались и другие. Те, кто жил по своим законам, те, кто понимал, что мир принадлежит не справедливым, а сильным. Среди таких он мог чему-то научиться. Карательные отряды Империи прочесывали леса, выжигая деревни, в которых могли скрываться кадийские повстанцы. Минья видел, как сгорали дома, как кричали люди, но он не вмешивался. Это не была его война. Но эта война учила его.

Он понял, что Империя Отодор не просто сильна. Она неизбежна. Они не просто захватывали земли — они меняли мир под себя. Там, где раньше были свободные города, теперь висели имперские знамена. Там, где люди жили по своим законам, теперь действовали указы наместников. Империя двигалась, как ледник, медленно, но неумолимо. И он хотел узнать, что стоит за этой силой.

Лейвин провел несколько месяцев, работая на караваны, а затем подался в наемники, сопровождающие имперских чиновников. Эти люди были не воинами, а администраторами, но в их руках был страх, а страх правит не хуже меча. Минья видел, как имперские солдаты удерживали контроль над завоеванными землями. Они не просто убивали мятежников — они ломали их дух.

Одной ночью он сидел у костра с несколькими ветеранами имперской армии.

— Ты хороший боец, но дерешься, как благородный мальчишка. Это не поможет тебе выжить, когда начнется настоящая бойня. — сказал один из них, седой воин с множеством шрамов на руках.

— Ты хочешь сказать, что ваши методы лучше? — спокойно спросил Минья.

Старик усмехнулся.

— Методы? Мы делаем то, что необходимо. Пока враг боится, он не поднимет меч. Пока крестьянин боится, он не будет помогать повстанцам. Пока страх живет в их сердцах, Империя живет в этих землях. Это заставило Минью задуматься.

​

 

[Neznali ne skromniy]

Эльфы верили в честь. Люди — в силу. Но Империя верила в страх. И страх действительно работал. Слухи ходили быстро. Говорили, что кадийские мятежники собираются атаковать караван, в котором он был. Они не нападали в открытую, но устраивали засады, действовали быстро, исчезали в лесах. Он не мог уйти. Он должен был увидеть, как воюют люди. И он увидел.

Ночью, когда караван остановился в небольшом лагере, повстанцы напали. Это не была обычная драка. Это была резня. Они пришли, как тени, перерезая горло часовым, прорезая воздух стрелами, рассекая плоть мечами.

Минья наблюдал. Он видел, как падают солдаты, слышал крики, видел вспышки огня.

А потом он сделал выбор. Выхватил меч и вошел в бой. Повстанцы не ожидали его. Он двигался точно, без колебаний, без лишних движений. Он убивал, потому что такова была природа мира. Когда бой закончился, вокруг были лишь трупы. Солдаты Империи, видевшие его в деле, не спрашивали, кто он. Они не задавали вопросов. Они видели лишь воина. Минья не мог оставаться здесь. Империя — сильна, но он не служил ей. Он изучал ее.

Теперь ему нужно было найти тех, кто мог бы научить его большему. Он слышал, что в Империи есть войны другого уровня. Не обычные солдаты, а мастера клинка, стратеги, маги, которые создавали будущее этой войны. И если он хотел быть сильнейшим… Он должен был найти их.

Империя Отодор разрасталась, как пламя, пожирая земли, ломая города, переписывая историю под себя. Минья видел это собственными глазами. Люди, которые не так давно называли себя кадийцами, теперь склонялись перед имперскими наместниками, а тех, кто не желал подчиняться, просто уничтожали. Но среди этого хаоса он видел закономерность.

Война — это не просто сражение армий. Это искусство, это наука, это психология. Империя не просто убивала врагов, она ломала их волю, заставляла их бояться, подчиняла их себе, внушая мысль, что сопротивление бессмысленно. И он хотел понять, как они это делают.

Говорили, что среди имперцев есть люди, которых боятся даже генералы. Воины, что не просто следуют приказам, а творят историю.

Людвиг де Верайн, магистр стратегии, искусный тактик, чьи планы позволяли армии Империи сокрушать врагов, превосходящих их числом.
Хельмут Грехер, мечник, чей клинок оставлял за собой лишь трупы, человек, который, по слухам, мог в одиночку убить десятки солдат.
Секта «Ворон», группа магов и шпионов, что работала в тени, устраняя тех, кто мог угрожать власти Императора. Лейвин слышал эти имена в тавернах, в казармах, среди наемников, что искали работу при дворе наместников. Он должен был встретиться с ними. Но как?

В Империи не было пути для тех, кто не рождался в правильной семье. Ты мог быть гениальным стратегом, мог владеть мечом лучше, чем любой рыцарь, но если ты не принадлежал к высшему обществу, тебе не давали права командовать. Но была одна лазейка. Империя всегда нуждалась в бойцах. В элитных солдатах, которые не просто служили — они создавали войну. И среди них были Теневые Воины.

Минья слышал о них. Это были не простые солдаты, а машины войны. Их учили иначе, чем простых рекрутов. Они не следовали стандартным правилам битвы, они ломали их. Они побеждали не числом, а гибкостью, скоростью, точностью. И туда не вербовали куда попало. Чтобы попасть к ним, нужно было доказать, что ты достоин. На одном из имперских постов он узнал, что идет отбор. Солдат, наемников, даже бывших повстанцев собирали, чтобы испытать их. Из ста человек выбирали десять. Остальных ждала либо смерть, либо позорное изгнание. Минья не сомневался. Он должен был быть среди этих десяти.

Когда он вошел в круг, его противником оказался мужчина лет тридцати. Высокий, сильный, опытный — таких не победить грубой силой. Но сила не всегда решает исход битвы. Когда начался бой, Минья не атаковал первым. Он ждал, изучал, смотрел, как двигается противник.

Тот нанес первый удар — быстрый, но прямолинейный. Минья уклонился. Второй удар — сильнее, опаснее, но предсказуемый. Минья вновь ушел в сторону.

— Будешь только бегать? — процедил воин.

— Я просто изучаю твои ошибки. — Минья улыбнулся краем губ.

Это вывело его из себя. Следующий удар был слишком резким, слишком эмоциональным. И этого хватило. Минья шагнул вперед, перехватил меч противника, развернул его и нанес точный удар рукоятью в висок. Мужчина рухнул на землю. Толпа затаила дыхание. Минья смотрел на лежащего перед ним воина и знал — он победил, потому что не позволил эмоциям управлять собой. Когда испытания закончились, перед десятью выжившими вышел человек в темных доспехах.

— Теперь вы не люди. Не эльфы. Не бывшие наемники. Не бывшие мятежники. Теперь вы — оружие Империи. Его голос был холоден, словно сталь.

Минья смотрел на него и знал — этот человек не просто говорит. Он верит в это. И в этот момент он понял еще одну истину: сила не имеет нации,
сила не знает морали, сила принадлежит тому, кто готов заплатить за нее цену, и он был готов. Среди сотен солдат, наемников и убийц, что проходили подготовку в элитных частях Империи, не существовало дружбы. Здесь никто не спрашивал, откуда ты родом, кто твоя семья и во что ты веришь. Здесь существовало только одно правило — если ты слаб, ты не нужен. Минья быстро понял это. Он наблюдал за другими новобранцами. Среди них были бывшие кадийские солдаты, надеявшиеся выжить, примкнув к врагу. Были преступники, которым дали выбор — смерть или служба. Были фанатики, верившие, что Империя — это не просто власть, а судьба. Но среди всех этих людей Минья видел лишь потенциальных врагов. Империя не заботилась о них. Она не растила воинов — она отбирала лучших и ломала остальных. Он не позволил себя сломать.

Тренировки начались с первых дней. Они не были похожи на те, что он проходил в детстве. Эльфы учили его точности, скорости, использованию магии. Имперцы учили выживанию. Им приходилось бежать по горам без еды и воды, сражаться на грани сил, терпеть боль, не показывая слабости.

— Ты не воин, пока не сможешь убить друга, если прикажут. — сказал однажды их наставник, человек с холодными глазами и голосом, похожим на скрежет металла. Но у Миньи не было друзей, у него никогда не было друзей.
​

Через три месяца после начала тренировок половина их отряда уже не существовала. Кто-то погиб в стычках с повстанцами. Кто-то не выдержал изнуряющей подготовки. Кто-то был убит своими же за слабость. Минья не питал к ним жалости. Но однажды ночью он услышал, как один из них плачет. Юноша, едва достигший возраста воина, сидел у костра, сжавшись в комок. Его плечи вздрагивали, он зажимал рот рукой, но звук все равно пробивался сквозь темноту. Минья смотрел на него. Раньше он бы не обратил на это внимания. Но сейчас он чувствовал отвращение.

Этот мальчишка — что он здесь делает? Почему он пришел в этот ад, если не был готов стать его частью? Если ты не готов быть хищником, ты становишься добычей. Минья отвернулся и ушел. На следующее утро юноша был мертв.

Через полгода остались лишь немногие. Из сотни новобранцев в живых осталось двадцать. И тогда им дали последнее испытание.

— Сегодня вы докажете, что достойны. — сказал их командир. — Из вас выживут только десять.

Кто-то сглотнул. Кто-то схватился за меч. А Минья понял, что этого момента он ждал. Когда начался бой, он не колебался. Его противники были сильны. Они были выносливы и быстры, но он был лучше. Он двигался точно, без эмоций, без сомнений. Он не убивал ради ярости. Он не убивал ради победы. Он убивал, потому что это был закон мира. Когда бой закончился, на земле лежали тела. Их осталось десять. И среди них был он.
Вечером, когда над лагерем поднялся холодный ветер, перед ними снова стоял их командир.

— Теперь вы не люди. Вы — оружие.

Минья смотрел в его глаза и понимал, что они похожи. Этот человек верил в силу, как верил он сам. И теперь у него новый путь.

 

[Neznali ne skromniy]

Прошло несколько дней после завершения отбора, когда их собрали в каменной зале казарм. Стены здесь были суровыми, серыми, с гравированными символами Империи. Вдоль них стояли воины в черных доспехах — те, кто уже прошел этот путь. Они не говорили, не двигались, их лица были скрыты в тени.

Перед Миньей и девятью другими новобранцами стоял офицер — высокий, широкоплечий человек с седыми висками и острыми, как лезвие, глазами. Это был командир Рихард Штрауд, один из тех, кто отвечал за отбор новых бойцов в элитные части.

— Вы прошли испытания. Вы доказали, что умеете убивать. Но убить на тренировке — это одно. — Голос его был тяжелым, властным. — Смерть врага — это не цель. Цель — выполнение приказа. Победа. Контроль. Это то, что отличает воинов Империи от обычных солдат.

Он сделал шаг вперед, его сапоги гулко ударили о каменный пол.

— Ваше первое задание покажет, кто из вас действительно пригоден. Кто выживет — останется. Остальные… неважны.

Он бросил им свиток.

— Читайте. Через два часа вы выступаете.

Минья поднял свиток первым. Раскрыл его. Имперская разведка выяснила, что в небольшом городке Шварцдорф, что на юго-востоке от границы, скрывается важный человек — один из бывших генералов Кадии. Тот, кто отказался сражаться до конца, тот, кто предпочел бежать, а не умереть в бою. Его имя Жан Монтрезор. Но он не просто прятался. Он организовывал подполье, координировал повстанцев, направлял их атаки, снабжал их имперским оружием, которое контрабандой вывозили с заводов. Он был слишком опасен, чтобы его оставили в живых. Задача Миньи и его отряда — найти и устранить его.

Было два пути: Напасть на город открыто. Это означало бой, кровь, смерть. Быстро, но шумно. Или же, проникнуть в город незаметно и убить цель скрытно. Это означало обман, разведку, точные удары.


Решение должен был принять их новый командир. Командиром отряда назначили капитана Лоренца Фальке — молодого, но опытного офицера, чья репутация строилась не на грубой силе, а на точности, стратегии и хладнокровии. Он изучил свиток, окинул взглядом новобранцев и произнес:

— Мы не будем устраивать бойню. Мы входим тихо, уходим без следов. Наша задача — устранить цель, а не демонстрировать силу.

Кто-то из отряда недовольно хмыкнул. Они только что прошли жестокие испытания, а теперь им приказывали быть тише мышей. Но Минья понял, что этот приказ — правильный.

Шварцдорф оказался маленьким городом, выстроенным у подножия холмов. Он не был похож на великое поселение — простые дома с соломенными крышами, каменные мостовые, таверны, рынок, часовня. С виду он ничем не отличался от сотен других деревень и городков, что пали под властью Империи. Но в этом месте что-то не так. Люди на улицах разговаривали приглушенно. Они не смеялись, не спорили, не торговались громко, как в обычных городах. Избегали взглядов друг друга, боялись.

Капитан Фальке понял это первым.

— Здесь есть повстанцы. Они среди обычных людей. Они не носят форму, но они смотрят, они слушают.

Он разделил отряд на группы. Минья оказался с двумя бойцами — Герхардом, огромным молчаливым мужчиной с грубыми чертами лица, и Вейсом, сухощавым, быстрым, с глазами, которые никогда не стояли на месте.

— Мы найдем его. — тихо сказал Вейс, когда они шагнули в город.

Минья молча кивнул. Трое солдат, выдавая себя за наемников, поселились в таверне «Черный козел». Здесь собирались торговцы, крестьяне, странствующие рабочие. И здесь можно было услышать лишние слова.

Минья не говорил. Он слушал. И вскоре он нашел то, что искал.

— Жан снова оставил записку. — пробормотал пьяный мужчина у стойки, разговаривая со своим приятелем. — Говорит, ждать до весны. Что к тому времени Империя ослабнет, и мы снова поднимем знамя.

— Он здесь? — шепотом спросил второй.

— Он всегда рядом. Мы просто не знаем где.

Минья встал и вышел. Он нашел Фальке и передал информацию.

— Он здесь. Мы выманим его.

Минья не знал, был ли этот Жан Монтрезор трусом. Он знал лишь одно: он боялся смерти. А страх делает людей уязвимыми. Когда ночь опустилась на город, Фальке скомандовал начинать. Они создали хаос. В разных частях города возникли пожары. В домах, где скрывались повстанцы, гремели взрывы. Люди выбегали на улицы, крича, зовя на помощь. И Жан появился. Он выскочил из подвала одной из таверн, его охрана пыталась вывести его через переулок, но, Минья уже ждал. Он двигался быстро, как тень. Первый охранник не успел выхватить меч, когда холодное лезвие полоснуло его по горлу. Второй успел выстрелить из арбалета, но Минья уклонился, шагнул вбок и всадил клинок ему под ребра. Монтрезор, увидев это, застыл.

— Нет…

Минья смотрел в его глаза. В них не было храбрости, только страх.

— Прошу…

Клинок вошел точно в сердце, он даже не вскрикнул.

Через несколько минут город снова был тихим. Люди тушили пожары, не зная, что произошло. Повстанцы разбегались, как крысы, увидев, что их вожака больше нет. На следующий день в Империи уже знали, что Жан Монтрезор мертв. А в глазах его товарищей Минья больше не был новобранцем. Он был охотником. И он знал, что скоро охота начнется снова.

После успешного выполнения первой миссии их отряд вернулся на базу без потерь. Никто не говорил вслух, но все знали: они доказали свою ценность. Теперь они были не просто новобранцами, они были частью машины войны. Но, Минья понимал, что убить одного человека — это не победа. Настоящая власть принадлежит тем, кто ведет армии, кто разрабатывает стратегии, кто решает судьбу континента. И если он хотел подняться выше, он должен был встретить тех, кто правит этим миром.

Через несколько дней после возвращения в казарму их построили во дворе. Перед ними стоял офицер в черно-золотом мундире — один из приближенных командующего армией Империи.

— Ваш успех в Шварцдорфе не остался незамеченным. — Голос его был жестким, безэмоциональным. — Вы направляетесь в Манор.

Манор — столица Империи Отодор, сердце ее власти. Здесь принимались решения, от которых зависело будущее не только Империи, но и всего континента.

— Вы будете представлены человеку, чье слово определяет, кто выживет, а кто умрет.

Минья слушал молча. Он уже знал, кто это.

Путешествие в столицу заняло две недели. Их караван двигался по широким тракам, пересекал поля, города, укрепленные форты. Империя была огромной. Минья видел, как солдаты маршировали по улицам захваченных городов, как новые законы вытесняли старые, как в храмах появлялись статуи, восхваляющие новый порядок.

Когда они вошли в Манор, его поразили масштабы. Это был не просто город — это был символ власти. Дома из серого камня, улицы, вымощенные гладкими плитами, огромные площади, где глашатаи зачитывали указы. Башни дворцов, вздымающиеся в небо, словно пики копий. И в центре всего этого находился Людвиг де Верайн - архитектор войны.

Они вошли в военный штаб — мрачное здание из черного камня. Внутри было холодно, воздух пропитан запахом старых свитков, металла и власти. Их ввели в просторный кабинет, стены которого были уставлены картами, схемами, стратегическими планами. За массивным столом сидел мужчина. Он не был похож на солдата. Высокий, худощавый, с гладко зачесанными назад волосами, он выглядел скорее как ученый, чем как военачальник. Но стоило ему поднять взгляд, и Минья понял — этот человек опаснее, чем любой мечник, которого он встречал. Его глаза были холодными, пронзительными. В них не было ни гнева, ни жестокости — только чистый расчет.

— Вы — те самые новобранцы, что устранили Монтрезора. — Голос его был ровным, слегка растянутым, как будто он смаковал каждое слово.

Никто не ответил. Людвиг отложил перо, сложил пальцы замком.

— Империя не нуждается в воинах, которые просто убивают. Она нуждается в тех, кто понимает, почему они убивают.

Он встал, подошел к огромной карте, висевшей на стене.

— Война — это не просто битвы. Это — шахматная доска. Каждый солдат — это фигура. И есть лишь два типа фигур: те, кто делают ходы, и те, кем играют.

— Кем Вы хотите быть? — Он обернулся к ним.

Тишина... Но. Минья сделал шаг вперед.

— Теми, кто делает ходы.

— Правильный ответ. — Людвиг улыбнулся.

В течение следующих недель он наблюдал за ними. Минья понял, что Верайн никогда не говорит просто так. Его слова — это испытания. Однажды он указал на карту.

— Представь, что ты командующий. Ты должен захватить крепость. У тебя три тысячи солдат, у врага — пять тысяч. Что ты сделаешь?

Другие бойцы начали предлагать планы: атака с флангов, осада, подкуп врагов. Минья молчал.

— Лейвин?

Он смотрел на карту, затем перевел взгляд на Верайна.

— Я не буду захватывать крепость. Я сделаю так, чтобы враг сам покинул ее.

— Как? — Верайн приподнял бровь.

— Ложная угроза. Пусть враг думает, что мы не хотим крепость, а преследуем что-то другое. Пусть сам ослабит гарнизон, пусть сам отступит. Тогда мы возьмем крепость без боя.

Верайн усмехнулся.

— Ты думаешь, как стратег, а не как пехотинец. Это хорошо.

Минья понял — он прошел еще одно испытание. Верайн не был полководцем в классическом смысле. Он не стоял на поле боя, не махал мечом, не вдохновлял солдат. Он управлял войной, сидя за своим столом, двигая армии, словно фигуры на доске. Минья хотел понять его. Он слушал, он запоминал. Он изучал книги, которые читал Верайн — трактаты по военной стратегии, труды философов, дневники генералов прошлого. Он понял, что самый опасный клинок — это разум. И он начал учиться владеть им. Через месяц Людвиг вызвал его к себе в кабинет.

— Ты впитываешь знания, как губка. Но одно дело — теория. Другое — практика.

Он передал ему письмо.

— В этом конверте — имя человека. Этот человек мешает Империи. Ты знаешь, что делать.​

 

[Neznali ne skromniy]

Минья всегда знал, что он силен. В детстве он был быстрее сверстников, сообразительнее, внимательнее. Он рос среди эльфов, которые считали дисциплину основой существования, но здесь, среди имперцев, он понял, что этого недостаточно. В этом мире выживал не тот, кто сильнее, а тот, кто знает, когда и как применить силу.

Империя не давала вторых шансов. Она не тренировала солдат — она их отбирала. Если ты слаб, ты уходишь в землю. Если ты недостаточно хорош, твое место займет кто-то другой. Минья видел, как людей ломали. Кто-то не выдерживал нагрузки, кто-то погибал в стычках с мятежниками, кто-то просто исчезал, утратив волю. Но он не собирался исчезать и быть обычным воином.

До Империи он владел мечом, как эльф. Его стиль был выверенным, четким, почти искусством. Здесь же это не имело никакого значения. В бою побеждал тот, кто бил быстрее, грязнее, сильнее.

— На поле боя нет справедливости, — сказал ему Лоренц Фальке после одной из тренировок. — Нет чести. Тебя никто не будет ждать, если ты споткнешься.

Минья стоял, задыхаясь, с рассеченной губой. Ему только что выбили меч из рук и бросили на землю. Фальке был опытнее, сильнее физически, но Минья не мог признать поражение.

— Еще раз.

Он падал снова и снова, но с каждым разом он запоминал движения противника. Он смотрел, как тот использует инерцию, как атакует, не давая пространства для маневра. Через два месяца Фальке уже не мог его так легко одолеть. Через полгода они были почти равны. Еще через несколько месяцев Минья бросил песок в его лицо и сломал ему нос ударом колена.

Фальке, кривясь от боли, вытер кровь, затем посмотрел на него с одобрением.

— Вот теперь ты воин.

Империя требовала, чтобы ее элитные бойцы могли выдерживать то, что обычный человек не вынес бы.


Их заставляли маршировать в полной амуниции по три дня без еды и воды. Они спали на камнях, дрались без оружия, проходили испытания, которые превращали их тела в живое оружие. Минья никогда не был самым мощным среди воинов. Но он стал самым выносливым. Он научился переносить боль, контролировать дыхание, драться так, чтобы враг уставал быстрее него. Он развил силу удара до такой степени, что мог сломать челюсть одним точным движением.

Магов больше не осталось. Люди уже не верили в силу стихий, заменяя ее машинами, пушками, дисциплиной. Никто не ожидал, что кто-то все еще способен использовать магию. Минья мог, но его сила не была такой, как в легендах. Хотя магия почти исчезла, в роду Лейвинов всегда были те, кто мог ощущать холод стихий. Минья не был исключением. Отец объяснил, что когда-то маги управляли миром, но с течением веков их сила ослабла, а потом и вовсе сошла на нет. Однако у некоторых магия сохранилась в крови — не такая, как в легендах, но все же реальная.

Отец запрещал ему пользоваться магией открыто, говоря, что если люди узнают, что магия еще жива, они уничтожат всех, кто ее носит. Он не мог призывать огромные ледяные копья, поражающие целую армию или, покрывать землю инеем. Но он мог управлять холодом внутри себя. Когда он ранился, он охлаждал ткани, чтобы замедлить кровотечение. Когда он уставал, он снижал температуру тела, чтобы продержаться дольше. Когда он дрался, он покрывал рукоять меча льдом, усложняя захват противнику. Его магия не делала его непобедимым. Она давала небольшие преимущества. Но даже маленькое преимущество решает, кто выйдет из боя живым.

Минья не просто стал сильнее. Он изменился. Теперь он знал, как убивать не только мечом, но и разумом, выносливостью, расчетом. Он понял, что магия — это не главное оружие, а скрытый козырь. Он знал, как победить тех, кто больше, опытнее, опаснее. Но впереди было первое настоящее испытание. И оно должно было изменить его навсегда.

Лейвин привык выполнять приказы. В Империи не было места сомнениям, рассуждениям или морали. Там учили, что война — это не борьба добра со злом, а борьба сильных со слабыми. Но когда он получил новое задание, что-то в нем пошатнулось. Приказ был простым: уничтожить деревню Хеймар, где, по данным разведки, скрывались повстанцы. В отличие от прошлых операций, здесь не требовалось точечного удара или скрытности. Империя хотела стереть поселение с лица земли, чтобы показать всем, что сопротивление бессмысленно.

Его отряд прибыл ночью. Хеймар был обычной деревней у подножия гор: деревянные дома, поля, пара ферм, небольшая часовня. Жители давно легли спать, и только слабый свет от масляных ламп пробивался из окон. На улицах не было ни патрулей, ни стражников, ни следов оружия. Когда первые дома вспыхнули от факелов, брошенных его товарищами, он увидел, как люди начали выбегать на улицы. Они не сражались, не кричали воинственные лозунги. Они пытались спасти детей, вытаскивали из пламени скарб, хватались за голову, не понимая, за что им выпал этот ад.

Кто-то из солдат выкрикнул, что среди них есть мятежники. Минья вглядывался в лица людей, но не видел в них угрозы. Здесь были женщины, старики, дети. Возможно, несколько молодых мужчин действительно могли когда-то взять в руки оружие, но выглядели они не как бойцы, а как крестьяне, которые просто пытались выжить.

Рядом раздался крик. Он обернулся и увидел женщину, сжавшую в руках ребенка. Ее лицо было покрыто сажей, а в глазах не было ни злости, ни мольбы, только пустой ужас. Солдат уже занес меч, чтобы покончить с ней, и тогда Минья понял, что больше не может оставаться в стороне.

Он перехватил удар, отбросив клинок в сторону. Товарищ удивленно посмотрел на него, но не успел ничего сказать — Минья полоснул его по горлу. Второй солдат схватился за оружие, но не успел сделать и шага, как его тело рухнуло на землю с перерубленной артерией.

Остальные мгновенно поняли, что он предал их. Кто-то закричал, кто-то бросился в атаку. Минья не ждал. Он нанес удары быстро и расчетливо, поражая тех, кто был ближе, уворачиваясь от атак. Солдаты, еще недавно сражавшиеся рядом с ним, теперь были его врагами.

Когда последние из них упали замертво, он понял, что ему некуда возвращаться. В глазах Империи он теперь был предателем. Если его поймают, его казнят, даже не выслушав. Он развернулся и схватил женщину за руку, потянув ее за собой. Они скрылись в темноте, оставляя за спиной горящую деревню, крики и запах гари. Минья знал, что с этого момента он больше не принадлежит Империи. Теперь он шел своей дорогой.

Минья никогда не думал, что однажды окажется без стороны, без знамени, без цели. До этого момента он всегда принадлежал чему-то: сначала клану эльфов, потом Империи. Теперь же он был сам по себе.
​

Первые дни он и женщина, которую он спас, шли без отдыха, пробираясь через леса, избегая трактов. Она почти не говорила, лишь крепче прижимала к себе ребенка. Время от времени она бросала на него быстрые взгляды — с тревогой, с благодарностью, с опаской. Она знала, что он убил своих же ради нее, но не могла понять, почему.

Когда они добрались до небольшого рыбацкого поселка, Минья дал ей деньги и сказал:

— Уходите отсюда. Чем дальше, тем лучше.

— Почему ты это сделал? — Она смотрела на него, не находя слов.

Он задумался.

— Я не знаю.

Она не стала расспрашивать дальше. Через несколько минут ее уже не было. Минья остался один.

 

[Neznali ne skromniy]

Он не сомневался, что Империя уже ищет его. Дезертирство само по себе — преступление, но то, что он убил своих, превращало его в особо опасного предателя. Скорее всего, приказы об его поимке уже разосланы по гарнизонам. Поначалу он избегал крупных городов, но вскоре понял, что именно в них можно лучше всего раствориться в толпе. В маленьких поселениях чужаков замечали сразу, а в торговых центрах людей интересовали только деньги.

Манор, столица Империи, была слишком рискованным вариантом, но в городах поменьше он мог скрыться. Однако вскоре он столкнулся с первым преследователем. Это случилось в таверне у границы. Минья сидел за столом, спокойно пил, когда почувствовал на себе пристальный взгляд. Мужчина за соседним столиком не пил, не говорил, не играл в кости. Он смотрел на него. Лейвин не подал виду. Закончил пить, встал и вышел, зная, что через минуту за ним последуют. Когда он свернул в переулок, преследователь ускорился, решив, что его жертва пытается скрыться. Но вместо этого он наткнулся на клинок, мгновенно приставленный к его горлу.

— Кто послал тебя?

— Мне просто сказали найти тебя. Живым или мертвым.

— Кто?

— Они не называют имен.

Минья не стал спрашивать дальше. Он убрал меч и одним точным движением свернул ему шею. Если кто-то ищет его, значит, скоро будут еще. Он покинул город в ту же ночь. Теперь он знал наверняка — ему нет дороги назад. Он не мог вернуться к эльфам, его народ давно отвернулся от мира людей. Эльф не мог уйти далеко на север, потому что земли там принадлежали войне. Минья остался в мире, который его не принимал, но которого он еще не покинул. В одиночку было тяжело. Он привык быть частью структуры, но теперь сам должен был решать, как жить дальше.

Работа наемника была самым простым вариантом, но любой контракт мог оказаться ловушкой.




И все же он чувствовал, что этот путь еще не окончен. Империя, которую он знал, еще не показала своего истинного лица. А значит, его история здесь не завершена. Минья знал, что его преследуют, но до сих пор не понимал, кто именно стоит за этим. Империя не просто объявила его врагом — она скрывала сам факт его предательства. Это значило только одно: охотой за ним занимается не весь военный аппарат, а конкретные люди. Чтобы узнать правду, он решил сделать неожиданный шаг. Вместо того чтобы продолжать скрываться, он вышел на след охотников сам.

После разговора, который он услышал в таверне, Минья понял, что центр всех приказов — гарнизон Кольтена. Он не мог проникнуть внутрь, но в любом гарнизоне есть уязвимые места: пьяные солдаты, жадные к деньгам чиновники, курьеры, которые несут донесения, но не знают их ценности. Он выследил одного из них — молодого писаря, что после службы любил выпивать. В ту ночь, когда парень покинул таверну, Минья перехватил его в переулке.

— Спокойно. Я не убиваю без причины.

Писарь был напуган, но не глуп. Он понял, что сопротивление бессмысленно.

— Что ты хочешь?

— Кто приказал искать беглеца?

— Какого беглеца? Я не знаю…

— Попробуй еще раз. — Минья резко надавил лезвием на его шею.

Парень сглотнул. — Приказ идет не от командования гарнизона. Это приказ из Манора.

— Кто именно?

— Я не знаю имени! Я видел только подпись…

— И?

— Людвиг де Верайн.

Минья убрал клинок. Это имя он ожидал услышать. Людвиг де Верайн — один из главных стратегов Империи. Минья учился у него. Он знал, как этот человек мыслит, как он строит планы. Верайн не охотился бы за ним просто из мести. У него была другая причина. Но какая? Минья знал, что не сможет узнать это, пока сам не выйдет на контакт. Путь в столицу был рискованным. Он больше не мог просто смешаться с толпой — охота становилась слишком личной. Поэтому он действовал иначе. Не прятался, а шел как солдат. Минья знал, как двигаются патрули, как держат себя воины. Он двигался уверенно, и никто не смотрел на него дважды.

Добравшись до Манора, он выяснил, где находится штаб Верайна. Это было огромное серое здание, больше похожее на крепость, чем на дворец. Попасть внутрь было невозможно. Но он знал, что любой командующий рано или поздно выходит наружу. И он ждал. Два дня. На третий день Верайн покинул штаб. Минья следовал за ним, изучая его маршрут. Он не нападал, не привлекал внимания. Знал, что Верайн — человек, который ненавидит сюрпризы. И когда тот в одиночку проходил через узкий переулок, Минья перехватил его.

— Если ты хотел меня убить, ты бы не делал это так открыто.

Верайн не выглядел напуганным. Он даже не пытался выхватить оружие.

— Значит, ты наконец решил спросить, зачем я тебя ищу.

Минья смотрел на него.

— Говори.

Верайн поправил перчатки.

— Ты был лучшим из тех, кого я обучал. Ты не просто солдат — ты понимаешь войну. Ты видишь картину шире, чем другие. Это делает тебя ценным.

— Но?

— Но ты выбрал другой путь.

— Ты действительно думал, что я буду спокойно резать женщин и детей, как мясник?

Верайн слегка наклонил голову.

— Ты хотел войны, но не принял ее цену.

Минья стиснул зубы.

— Ты знал, что Хеймар был чист. Ты знал, что там не было мятежников. Почему ты отправил нас туда?

Верайн усмехнулся.

— Чтобы проверить тебя.

Минья молчал, сжимая рукоять меча.

— Ты был слишком умен, чтобы просто подчиняться, — продолжил Верайн. — И слишком опасен, чтобы оставить тебя без контроля. Если бы ты остался с Империей, ты мог бы стать одним из самых могущественных людей на континенте.

— Ты пытался сломать меня.

— Я пытался понять, на что ты готов ради своей идеи.

Минья понял главное — его предательство было предсказано. Его сознательно подталкивали к выбору.

— Ты хотел, чтобы я ушел?

— Я хотел увидеть, что ты сделаешь.

Минья понимал, что Верайн не лжет. Этот человек не делает ничего просто так.

— Теперь ты знаешь, что я выбрал.

— Теперь я знаю, что ты — угроза.

Верайн медленно шагнул назад.

— И теперь ты либо исчезнешь, либо докажешь, что я ошибался.

Минья смотрел ему вслед, когда он уходил. Он только что получил ответ. Но вместе с ним он получил вызов.

Лейвин никогда не считал себя героем. Он не был борцом за справедливость, не хотел мстить за павших. Но после встречи с Верайном он понял главное: пока Империя стоит, его жизнь будет в опасности. Его нельзя было просто оставить в покое. Он знал слишком много. Слишком хорошо понимал их методы. Был непредсказуем, а для таких, как Верайн, это хуже, чем открытый враг. И если они не оставят его в покое… значит, пора ударить первым.

Минья знал, что после их разговора Верайн не будет ждать. Он предсказывал ходы врагов, как шахматист предсказывает движения фигур. Единственный способ удивить его — сделать то, чего он не ожидает. Он не убежал из Манора. Он остался в столице. Проанализировав маршрут Верайна, он выяснил, что стратег покидает штаб только в двух случаях: военные совещания и личные встречи. Первое было слишком защищено, но второе… Людвиг каждую неделю встречался с тайными советниками Императора в одном из закрытых домов в западной части города. Там не было армии. Только пара охранников и доверенные лица.

Минья подготовился заранее. Когда Верайн прибыл на встречу - он уже ждал. Охрана даже не поняла, что произошло. Первый часовой упал беззвучно, получив клинок в шею. Второй успел выхватить оружие, но не успел ничего сказать — удар Миньи перерезал ему артерию. Он ворвался в здание. Верайн уже стоял, не выглядел напуганным. За его спиной были двое советников — пожилые мужчины в дорогих одеждах, их лица застыло в шоке.

— Я знал, что ты сделаешь ход, но не думал, что так скоро. — Верайн медленно выдохнул.

— Ты хотел проверить меня? Проверяй.

Минья двинулся вперед, но Людвиг не сопротивлялся. Он только усмехнулся.

— Ты убил моих людей, но ты не понимаешь главного. Я не тот, кого тебе стоит бояться.

Минья не сразу заметил движение в тени. Шаг. Еще один. Из темного угла комнаты вышел человек. Высокий, в темных доспехах, без знаков отличия. Его лицо скрывала маска.

— Приказ исполнен, — произнес он.

Минья резко остановился.

— Что?

Верайн повернулся к человеку в маске.

— Ты убедился? Он либо умрет, либо станет нашим.

— Мы увидим.

Человек в маске сделал шаг вперед.

— Ты интересен, Лейвин. Но ты — всего лишь кусочек игры.

Минья не ждал. Он напал первым. Его клинок полетел вперед, но незнакомец двигался быстрее. Стол оказался между ними, и Минья использовал это, оттолкнув его в сторону, пытаясь нарушить равновесие врага. Но тот лишь развернулся, и в следующий миг Минья почувствовал удар в грудь. Скорость, с которой он двигался, была нечеловеческой. Минья сделал рывок влево, пытаясь уклониться, но незнакомец уже предвидел этот шаг. Они обменялись серией ударов, каждый из которых был точным, смертельным. Это был не просто человек, а убийца, воспитанный в тени Империи. В какой-то момент Минья понял, что если продолжит бой, он может не выйти живым. Он был хорош, но, противник был подготовлен именно для таких ситуаций.

Верайн смотрел на них, не вмешиваясь.

— Если ты уйдешь сейчас, тебе дадут шанс. Один. После этого ты или с нами, или мертв.​

 

[Neznali ne skromniy]

Минья видел, как воины в черных доспехах уже начали заполнять здание. Их было слишком много. Он мог бы умереть здесь. Но тогда проиграет. Лейвин отбил последний удар, разбил окно и прыгнул вниз. В тот вечер он понял, что война еще не окончена. Эльф покинул Манор перед рассветом. Город, некогда казавшийся ему нерушимой твердыней власти, теперь был лишь местом, где люди плели интриги, выстраивали хитроумные ловушки и уничтожали тех, кто выбивался из системы. Он знал, что его уход — это не конец. Скорее, начало охоты. Империя не оставляла в живых тех, кто знал ее тайны.

Теперь его имя уже не было записано в приказах и сводках. Оно стерто, словно его никогда не существовало. Но это не означало свободы. Скорее наоборот — это значило, что он стал для них проблемой, которую нельзя решить обычными методами. Верайн не стал бы разыгрывать эту партию, если бы не видел в нем большего, чем просто беглого солдата. И если он позволил Минье уйти, значит, в этом был скрытый смысл.

Но теперь уже не только Империя делала ходы. Он не знал, сколько у него есть времени, прежде чем за ним снова придут. Может, дни. Может, месяцы. Но одно было ясно: больше он не может просто бежать.

Он вспомнил обрывки старых разговоров, которые слышал еще в казармах. О забытых городах, что когда-то сопротивлялись Империи. О землях на востоке, где все еще скрывались те, кто знал другие способы войны. Если он хотел выжить, ему нужно было измениться. Не просто стать сильнее, быстрее, опаснее. Он должен был найти ту силу, которой боялась сама Империя.

Лёд внутри
С самого детства магия не была для Миньи чем-то осознанным. Она проявлялась вспышками – бесконтрольными, дикими, пробиваясь сквозь его кожу в моменты, когда он злился, когда страх сжимал горло, когда напряжение становилось невыносимым.

В такие мгновения всё вокруг будто замирало. Воздух густел, наполнялся первозданным холодом, а мир окрашивался в блеклые, ледяные оттенки. Он помнил, как впервые увидел этот эффект – как капли росы на траве застывали, покрываясь тонким слоем инея, стоило ему почувствовать раздражение. Как тонкие узоры морозных спиралей расползались по стеклу, когда он слишком долго размышлял в одиночестве. Как, однажды, рука его противника на тренировке покрылась ледяной коркой после удара, который Минья даже не собирался наносить.

Ему казалось, что холод живёт в нём собственной жизнью, что он не контролирует его – это магия контролирует его самого. Но со временем он начал замечать странную закономерность. Когда он был зол – лёд вспыхивал резко, необузданно, но всегда был хрупким, ломким, словно само его раздражение делало его нестабильным. Когда он действовал на инстинктах, полагаясь на эмоции, лёд крошился, рассыпался, подводил его. Но если он сохранял хладнокровие, если его разум оставался точным и выверенным, словно отточенный клинок, магия менялась. Тогда холод становился совершенным. Он начал тренироваться, искать баланс. Сначала пробовал сознательно подавлять эмоции, пытаясь добиться чистой, бесчувственной стабильности. Но это не работало. Лёд становился искусственным, словно не желал подчиняться, когда внутри не было жизни.

Затем он попробовал обратное – отпустить себя, позволить эмоциям захлестнуть его, дать гневу растопить прежние ограничения. Тогда магия вспыхивала, но выходила из-под контроля, разрываясь хаосом. Равновесие оказалось где-то между. Минья понял одно: магия – это не ярость и не безразличие. Она – это он сам.

Когда он принимал свою силу, позволял ей течь свободно, но не давал чувствам управлять ею – лёд переставал быть вспышкой, становился частью его воли. В моменты абсолютной сосредоточенности он мог направлять её так, как не мог никто другой. Он не просто замораживал воду – он чувствовал, как молекулы в ней замедляются. Он не просто создавал лёд – он выстраивал его структуру, делая её крепче стали или тоньше иглы. Он мог охлаждать воздух вокруг себя, делая его разреженным, управлять потоками холода, создавать из них нечто большее, чем простую атаку.


И в этот момент он осознал главную опасность. Чем совершеннее становился его контроль – тем отстранённее становился он сам.

Холод не был просто силой. Он проникал глубже, забирая что-то невидимое, но важное. Он стирал эмоции, оставляя только чистый расчёт. Иногда, после сложных тренировок, Минья замечал, что не ощущает ничего. Ни усталости, ни удовольствия, ни гнева – только пустоту. И тогда его охватывал страх. Не перед силой, не перед врагами – а перед собой. Перед тем, что однажды он перестанет чувствовать вовсе. Что однажды он действительно станет таким же, как лёд, которым управляет – бесстрастным, неподвижным, вечным. Именно поэтому он продолжал искать баланс. Лёд мог быть оружием. Мог быть защитой. Но главное – он должен был оставаться его частью, а не пожирать его целиком.

Когда-то он верил в порядок. В то, что миром правит логика, сила и четкие границы между правдой и ложью. Но теперь он видел больше. Он видел, как те, кто называют себя стражами закона, убивают ради политики. Как генералы, строящие стратегии, уничтожают своих лучших солдат, если те становятся слишком самостоятельными. Он знал, что Империя боится не мятежников, не заговорщиков, не армий. Она боится тех, кого не может контролировать. И теперь он стал именно таким. Впереди его ждали бесконечные земли, он еще не знал, что найдет там. Но одно было ясно: он больше не пешка на доске, он — игрок. Ветер поднимал с дороги пыль, солнце уже вставало над горизонтом. Минья шагнул вперед.
Однажды ночью, среди древних руин, где сквозь покрытые мхом камни пробивались голубые огни Aen, наставник произнёс слова, которые Минья запомнил навсегда:

«Ветер поёт лишь тем, кто умеет слушать. Ты стоишь на границе между мирами – смертным и вечным. Никогда не забывай, кто ты».

Скрываясь от преследователей, Минья оказался среди тех, кто жил в тени – наёмников, шпионов, убийц. Он принял новый путь, но не забыл учения эльфов. Его клинок скользил, как песня ветра, а шаги были бесшумны, словно эльфийские тени в ночи. Слухи гласили, что в битве при Руинах Фаэн’Тиль он один сокрушил целый отряд, растворившись в тумане, как призрак Дикого Гона. Некоторые говорили, что он заключил сделку с древними силами, другие – что он просто смертный, слишком хорошо знающий, как убивать. Но сам Лейвин знал одно: в этом мире побеждает не тот, у кого самый острый меч, а тот, кто видит дальше других.

Но люди не прощают тех, кто слишком тесно связан с эльфами. Лейвин был вынужден бежать, оставив позади руины своей юности. История еще не закончилась. Она только началась.​

 

[Neznali ne skromniy]

Готово к проверке. Все прошлые недочеты были исправлены.

 

[korvalol]

На рассмотрении.

 

[Neznali ne skromniy]

Ледяной Клинок Рассекающей Стужи
(бой, техника и фехтование)
Оружие, пронзающее любую защиту. В отличие от обычных ледяных клинков, "Клинок Рассекающей Стужи" не просто замораживает, а разрывает структуру материи, проникая даже сквозь магические барьеры. Минья преобразовывает магическую силу в материю и создает мощное оружие, который превосходит человеческие работы. Подчёркивает его мастерство в магии формы – лёд в его руках не просто замораживает, а становится совершенным инструментом разрушения.

Ледяные копья
(атакующая магия)
Это предельная точка его власти над материей, Минья создает ледяные копья в воздухе и направляет с очень быстрой скоростью в врагов. Шторм из летящих ледяных осколков: продукты конденсации водяного пара в воздухе начинают кристаллизоваться и твердеть, а затем разгоняться на высоких скоростях.

Оковы мороза
(контроль, тактика, защита и регенерация)
Минья способен мгновенно заморозить определённую часть тела или предмет, используя силу холода с хирургической точностью. Это делает его опасным противником в бою, так как он может как ослаблять врагов, так и использовать заморозку для собственных нужд – например, для остановки кровотечения. Минья не может мгновенно превратить врага в ледяную статую – заморозка распространяется локально, и чем больше область – тем больше энергии расходуется. Если враг очень силён или разогрет, его тело может сопротивляться заморозке, хоть и ненадолго.
​

 

[korvalol]

По итогам рассмотрения:

В ходе личной консультации основные недочеты были исправлены. Стиль написания приятный, чтение не тяготит, персонаж раскрыт.

Итог:
Одобрено.