АРКА IV - НЕСКОВАННАЯ МЕЧТА И ГОРЕЧЬ ВЕЧНОСТИ (1135 г.)
Зима 1135 года ударила по Тир Тохаиру безжалостными морозами. Томаш не пришёл к горну. Его сердце, изношенное десятилетиями тяжёлого труда, начало сдавать.
Я нашёл его в тесной каморке за конюшнями. Он лежал на соломенном тюфаке, тяжело и хрипло дыша. В комнате было зябко, и я, одетый лишь в тонкую серую тунику, впервые пожалел, что моё холодное вампирское тело не может его согреть.
Томаш жестом подозвал меня. Его рука, теперь иссохшая и тонкая, как пергамент, дрожала, когда он указал на старый деревянный сундук под кроватью.
- Открой, паныч, - прохрипел он.
Я откинул крышку. Внутри, завёрнутые в промасленную ткань, лежали 2 бруска. Один - кусок первородного метеорита, чёрный и пористый. Второй - слиток чистейшего лунного серебра, гладкий и холодный. Под ними лежал истёртый чертёж невероятно сложного клинка.
- Я пытался, Виктор… Всю свою жизнь пытался, - Томаш закашлялся, на губах выступила розоватая пена. - Метеорит требует нечеловеческого жара, а серебро в таком пламени просто испаряется. Они отторгают друг друга, но если заставить их спеться… Это будет клинок, способный разрешать саму магию. Идеальный баланс света и тьмы. Моя мечта.
Его затуманенные глаза с мольбой посмотрели на моё лицо. Мои глаза, всегда остававшиеся сухими, вдруг предательски защипало.
- У меня не вышло. Человеческая жизнь… она слишком коротка, паныч. Молот выпал из руки раньше, чем я успел найти ответ.
Я опустился на колени, возле его постели и крепко сжал его ладонь своими руками.
- Я найду ответ, Томаш. Я заставлю их стать единым целым. Клянусь тебе, твоя работа будет завершена.
Старик слабо, с облегчением улыбнулся. Его грудь в последний раз тяжело поднялась - и замерла навсегда.
Тишина, рухнувшая на меня в этот момент, была страшнее любого крика. Я посмотрел на его застывшее лицо и чувствовал, как внутри меня что-то ломается. Мой отец, граф Валериус, всегда говорил, что бессмертие - это наш величайший дар, возвышающий нас над смертным скотом. Но сейчас, сжимая остывающую руку единственного друга, я понял истинную суть нашего существования.
Наше бессмертие - проклятие. Это бесконечная череда потерь. Мы обречены вечно стоять на берегу и смотреть, как волны времени смывают тех, кто нам дорог, оставляя нас в абсолютном, звенящем одиночестве.
Я просидел в той каморке до самого рассвета, не выпуская холодеющей руки Томаша. Мои стальные глаза, способные видеть в полной темноте, теперь неотрывно следили за тем, как первые лучи зимнего солнца золотят пыль в воздухе. В этой пыли, в этом запахе старого железа и пота была вся его жизнь - такая короткая, такая яркая и такая… настоящая.
Когда дверь скрипнула, я не обернулся, я итак знал, что это мой отец. Он замер у порога, от него веяло морозом и тем самым высокомерным равнодушием, которая я раньше принимал за мудрость.
- Инструмент сломался, Виктор, - его голос прозвучал как хруст льда. - Брось его. Слуги вынесут тело в ров для бедняков. Твоё место за столом совета, а не в хлеву со смердами.
Я медленно поднялся. Мои широкие плечи казались тяжелее обычного, а мозолистые ладони зудели от сдерживаемой ярости.
- Он не инструмент, отец. Он был моим учителем. И я не позволю слугам прикасаться к нему.
Я сам вынес Томаша на руках. Он казался невесомым, словно всё его существо за годы труда перетекло в тот самый металл, что он ковал. Я выкопал могилу сам, за конюшнями, под старым вязом. Я не использовал вампирскую скорость - я хотел почувствовать сопротивление мерзлой земли, хотел, чтобы грязь забилась под ногти, а мышцы горели от усталости. Это была моя последняя дань уважения.
Виктория наблюдала за мной с балкона. На ней было платье цвета запёкшейся крови, а её багровые глаза светились холодным любопытством.
- Ты пахнешь землёй и гнилью, братец, - бросила она, когда я проходил мимо. - Неужели эта горстка праха стоила того, чтобы марать руки?
- Стоила, - ответил я, даже не взглянув на неё. - Потому что в этой “горстке праха” было больше чести, чем во всём нашем замке.
Я вернулся в свои покои лишь для того, чтобы собрать вещи. Я не прикоснулся к родовой казне - эти деньги пахли для меня вековых холодом и чужой болью. Вместо этого я взял средненький кошель с кронами, накопленными собственным трудом, за годы работы в кузнице, тайно продавая охотникам ножи и наконечники, что ковал в свободное время. Это были чистые деньги, заработанные потом. Также я забрал 2 тяжёлые золотые цепи - подарок от мамы на совершеннолетие. Я не собирался их носить, но знал: в Махакаме золото может открыть те двери, что не будут открыты для простого бродяги.
Надев простую дорожную одежду из грубой кожи, я закинул за спину мешок с инструментами, чертежами Томаша и его заветными слитками.
У самых ворот поместья я встретил старого конюха - человека, который когда-то впервые посадил меня на коня. Он сидел на перевёрнутом ведре, дрожа от лихорадки и пытаясь разжечь жалкую кучку хвороста. Я остановился. Раньше бы я прошёл мимо, считая его страдания естественным фоном жизни. Но сейчас я увидел в нём искру, что вот-вот угаснет.
Я подошёл к нему и молча надбросил на его плечи свой тёплый подбитый мехом плащ.
- Милсдарь Виктор… - прохрипел он, испуганно глядя на меня. - Что вы, не стоит…
- Тебе он нужнее, старик, - я коснулся его плеча своей сильной, тёплой от недавнего труда рукой. - В моём теле достаточно жара, чтобы не замёрзнуть. Живи.
Я вышел за ворота, не оборачиваясь. За моей спиной оставался замок де Вар и всё моё прошлое. Впереди лежали горы, неопределённость и несколько лет тяжёлого труда. Я был вампиром, но в ту минуту, чувствуя тяжесть молота за спиной, я ощущал себя человечнее любого из тех, кто остался в замке. Моё путешествие началось.
